«Если нет ада, то, значит, нет ни рая, ни чистилища», — размышляет молодой Гоуса, но помалкивает.
Тяжелый камень упал в стоячую воду, волны бьются о берег. Религиозные чувства отравлены ядом, в голову заронена искра сомнения. Перед храмом и в трактирах ведутся нескончаемые разговоры и споры о происшедшем; по всему селу обсуждается неслыханное событие; шум и беспокойство. Все говорят о сапожнике. Молчит только Розарка, возвращаясь домой из костела. Она поражена смелостью Матоуша и даже не отвечает Иржику, который обзывает этого богохульника и безбожника самыми последними словами. Когда муж несколько раз повторил, что это дело грозит тюрьмой, она строптиво надувает губки и шепчет про себя: «Ну и пусть!»
В этом всеобщем смятении осталось спокойным только время. Солнце уже закатилось, замерли его часы на стене костела; говорила одна только надпись: «Sine sole nihil sum»; зато механические башенные часы медленно и спокойно отбили двенадцать часов. Они были похожи на старого философа, который ничему не удивляется, и действовали как точный и надежный механизм, в котором движется колесо вечности.
— Матоуш, говорят, тебя упекут в тюрьму, — сетовала мать, возвратившись вечером из Богдаловиц, куда ходила в гости к сестре.
— Пожалуй.
— Меня просто оторопь берет, сынок, от всего того, что ты наговорил в костеле про этот ад.
— Вы-то попадете в рай, мама. Разве мало этого ада вы видели на свете?
— Господи… хватила и голода и… но тебя все-таки заберут за твое богохульство, за Пайлу, за драку с богатыми крестьянами. Пресвятая дева, что я буду делать без тебя?
Мать расплакалась. Ее слезы гасили возбуждение в разгоряченной душе Матоуша. Он боялся этих слез. Они всегда действовали на него парализующе, обезоружили и сейчас. Он утих, как ягненок, и стал успокаивать старушку:
— Ничего не бойтесь, мама.