Теперь он узнал все, и сердце у него защемило.
«Иди в нижний трактир», — подмывала его ревность.
Иржик послушался и пошел. Далеко был слышен контрабас. Доносились веселые девичьи голоса.
«Господи боже мой, уж не крутит ли она с этими безбожниками? — подумал он. — Посмотрю».
Иржик зашел с другой стороны трактира, обогнув вход; проваливаясь в снег, прошел в сад и спрятался за толстый ствол груши, откуда можно было смотреть через окна в зал и слышать голоса проходящих по дороге влюбленных парочек. Кругом была тьма-тьмущая, наполненная сладким шепотом.
— Нет… Тоник… нет… этого нельзя, — донеслось до Иржика.
— Руза! — послышался сдавленный мужской голос.
«Тоник… Руза… Это она с Захом!» — отдалось в нем. У набожного человека с заячьим и робким характером выросли вдруг хищные когти обманутого мужа-мстителя. Иржик сжал кулаки и тихонько пошел за ними. Они мелькали во тьме, как призраки, удаляясь все дальше и дальше.
— Нет, Тоник, нет! — снова послышался жеманный отказ.
Обычная прелюдия сладкой и страстной симфонии, пронизывающей кровь и нервы. Средневековые святые говорили, что конец этого концерта Cachinatio diaboli — радостный смех одного из чертей, вмешавшегося в человеческую судьбу, чтобы поймать в свои сети две души. Но святые забыли, что мир — большой сад, где вечно молодых Еву и Адама всегда манит запрещенное сладкое яблоко, зреющее на древе познания.