Иногда у директора в глубине души рождался протест против хозяев, но это выражалось только в язвительных замечаниях про себя:
«Вот как станет наш хозяин, словно вельможа, прогуливаться в наваровском парке, то все забудут, что у него волосатые руки и что отец его был контрабандистом».
В то время как они беседовали о том, что вложить свой капитал в дело много выгоднее, чем тратить деньги, подобно аристократам, на женщин и лошадей, и что прядильные и ткацкие фабрики одержали победу над роскошью господских замков, из коридора донесся крик:
— Нет… Сюда нельзя!
— Я иду к его милости…
Прежде чем слуга, стоявший у дверей, смог помешать этому, в комнату ворвался рабочий Котрба, тощий и сухой, как коршун, верзила с руками, похожими на рычага, с ладонями словно лопаты.
— Вон… вон… вон!.. — набросился на него Пальм.
— Оставьте его… Что ты хочешь, парень?
— Ваша милость… это жестоко, как с нами обращаются…
— Что такое?