«Пропаду, а пороть себя не дам», — сказал он себе и закричал, обращаясь к собравшимся:
— Люди добрые, земляки, соседи! Теперь не во мне дело, и не в комедии, и не в ваших грошах, а в свободе, в барщине! Не хотят для нас свободы, барщину хотят оставить, меня бросить в холодную и засечь розгами. Сегодня меня, а завтра вас! Что ваши гроши по сравнению со свободой и с тем, что снова вернется барщина!.. Не выдавайте меня, защищайтесь!
В ярости Матоуш бросал слова, неуклюжие, как медвежьи лапы, невразумительные для господского слуха, но понятные для тех, кто подхватывал их. А подхватывали их все. Когда он выпаливал какую-нибудь грубоватую шутку, толпа смеялась и гудела:
— Не отдадим его… Защитим!
Он коснулся тех уголков крестьянской души, где дремали тяжелые воспоминания, где просыпались гнев и ненависть, придавленные неволей. Когда же, наконец, он выкрикнул слова старинной крестьянской молитвы: «Пусть черт возьмет панов!» — толпа отозвалась громким дружным эхом:
— Пусть черт возьмет панов!
Управляющему и его помощникам противостояла бушующая, кричащая толпа. Посреди — исцарапанный черт. На голове его качался один сломанный козий рог, другой торчал кверху; изо рта свисал суконный красный язык; из порванной во время драки маски светились горящие глаза. Звенели бубенчики. Свобода и конституция — в образе безобразного дьявола, окруженного раздраженной толпой, «чернью», — предстали здесь перед управляющим в самом неприятном для господ виде. Господа побледнели. Только стражник втайне посмеивался над мужиками: начали бормотать что-то о законах, о порядке… а сами улизнули прежде, чем можно было сосчитать до пяти. Вот когда разыгралась настоящая комедия! Черт кричал больше всех. Провозглашал вольность, говорил о конституции, называя «братцем» каждого, кто его слушал. Он мог бы побрататься с самим сатаной, если бы тот обещал ему помогать в борьбе против господ. Пиво лилось рекой, распаляя гнев и радость, ненависть и надежду…
Ни короля, ни королеву никто не преследовал. Их величества встретились на опушке леса, откуда были видны врановские огни. Здесь они остановились. Ружена запыхалась и, тяжело дыша, прежде всего поправила платье, которое измялось и порвалось, когда она пробиралась сквозь ельник, кусты ежевики и терновника. Одна туфля была потеряна; здесь и там свисали лохмотья белого платья; шея была обнажена по грудь.
— Давай я тебе помогу, — предложил Иржик и стал приводить в порядок ее одежду. Прорехи в ткани привлекали его взор, волновали кровь…
— Доигрались! — сказала она смеясь. — Вот так история!