Ружена проводила его взглядом. И он не спеша поплелся к своему домику, вспоминая, что читал где-то, будто для сохранения жизни страх столь же необходим, как и храбрость. Он размышлял о своем страхе, как мудрец о проблемах вселенной. Думал о том, как он струсит перед матерью, когда она увидит его с ружьем.
— Господи Иисусе, что это ты тащишь? — спросила она, как только сын вошел в дом.
— Вы же видите… Старое ружье…
— Выбрось его.
— Оно ведь не заряжено.
Иржик поставил ружье в угол и вошел в избу.
— Господи боже!.. И ты хочешь идти в Прагу? Образумься, опомнись! Своя рубашка ближе к телу. Ведь тебя могут убить… Так что же ты будешь делать?
— Староста велел гвардейцам собраться завтра вечером, и тогда на совете все решится.
— Решится, решится… Ты что ж, послушаешься чужих и покинешь старуху мать?
Она заплакала и сквозь слезы продолжала: