Как всегда прежде у декадентов литературы и искусства основным, коренным положением было то, что смысл и жизненная правда не обязательны для поэзии и искусства — так оно остается у них и поныне. Все сочетания слов, речей — в литературе, все сочетания форм, линий, фигур, красок — в живописи, все попрежнему остается лишенным какого бы то ни было рассудка, какой бы то ни было логики. Читаешь страницы декадентов-литераторов, смотришь холсты декадентов-художников, словно прохаживаешься среди сумасшедшего дома.
При существовании все того же, прежнего, заржавелого символа веры, чего нового можно было бы ждать от нынешней выставки «Мира искусства»?
Никакая жизнь, никакая правда этих людей не касается, им до нее нет ни малейшего дела. Но каково в то время зрителю? Чтоб не приходить каждую секунду в досаду, в негодование, ярость, одно средство — тотчас же превратиться самому в декадента. А разве всякий это может?
Любезнейшие, милейшие, фаворитнейшие задачи декадентских живописцев — какие-нибудь самые нелепые, туманные легенды и фантазии, в которых никакого толка невозможно добраться. Ведь глубочайшее убеждение декадентства то, что содержание, смысл, жизнь, существующее — все то для искусства лишнее, ненужное; всякое содержание — только вредно для искусства. Нужно и интересно только то, чего нет на свете и что только выдумано из головы живописцами.
Но при этом еще важнее всякой выдумки и всякого каприза для декадента забота о краске. Картина служит у декадента всего более для проявления именно только каких бы то ни было сочетаний и сопоставлений их. Баловство красками, капризы и шалости ими — первейшая для него заслуга. Горы, леса, долины, деревья, воды — все это ничто само по себе. Важно только то капризное, то фантастичное, то небывалое, что он из них придумает состряпать и склеить. Поэтому-то посмотрите на пейзажи, сказки и легенды Анисфельда. Что все это такое, как не шалости с красками, праздные, ненужные, ни для кого не имеющие никакого значения, ни смысла, ни цели. «Волшебный сад», «Сказка», «Весенние сумерки», «Буддийская легенда», «Коралловые рифы» — это не что иное, как куски краски, зеленой, белой, синей, красной, наложенные пластами. Его «Сон» — совершенно бестолковое нагромождение белых и серых облаков на пространстве всей картинки, от одного угла до другого. «Легенда» В. Милиоти, его «Сказка», «Erotique», «Телем», «Diurne» (загадка для зрителя!) — это все только краски с палитры, без самомалейшего значения и смысла; но зато это — верноподданническое выполнение в живописи литературных глупостей безумного декадента поэта Верлена. Какая честь, какое счастье, какой драгоценный интерес для нас всех! У другого Милиоти (Н.) его разные «галантерейности и галантности»: «Rosa mistica», «Fête galante», «Les galants», «Fleurs du mal», это все какие-то снопы и комки краски, то желтой, то зеленой, то красной, распространяющейся на всю картину и наполненной бесчисленными черточками и пятнышками, вроде бактерий и бацилл. Зачем живописцу понадобилось писать каждую свою картину посредством бактерий и бацилл, этого, конечно, никто не догадается и не объяснит. Просто — парижская декадентская затея, нелепый каприз — и только. Но зато — ново и модно! А нам, конечно, до крайности нужно для спасения художества России. Между тем эти люди очень были бы способны, по натуре своей, писать верно и изящно предметы с натуры: доказывает то, например, акварель «Цветы» Анисфельда, купленная для Третьяковской галереи в Москве, и «Полевые цветы», купленные для собрания московского коллекционера И. С. Остроухова. Могли бы писать хорошо, да не хотят. Декадентство запрещает.
Когда речь идет о человеческих фигурах, то декадентам непременно надо изображать все только одно: карикатурные моды и костюмы французского XVIII века. Откуда такая преданность, зачем, на что она этого, конечно, не разберет никто. Но не у каждого же человека может существовать такое безумие вкуса, такая бестолковость художественного чувства. Нет, восхищайся париками, фижмами, румянами и белилами, крашеными щеками, уродливыми фигурами и рожами XVIII века. Всего замечательнее по уродливости, нелепости к безвкусию — московского декадента Ульянова «Принцесса роз», написанная для постановки на театре «Суета» одной пьесы Гауптмана. Она представляет такое безобразное накопление фижм, пудреного парика, накрашенных глаз, щек и губ (на фоне из каких-то синих и белых пятен), которое может поселить в здравом и еще не сумасшедшем человеке лишь отвращение, досаду и негодование; но, повидимому, эта противная кукла, «Принцесса роз», по мнению декадентов и их полновластного старосты, — чудо красоты и страшно необходима для спасения России и научения ее художественному уму-разуму.
Скончавшийся еще недавно юный московский декадент Мусатов, вместе с другими товарищами, любил изображать дам и кавалеров в фижмах и кафтанах XVIII века, но отвел себе также и особый маленький уголок, отдельную микроскопическую специальность: это русских дам в локонах и с бесконечно растопыренными юбками. Это стоит фижм и париков! Можно только удивляться бедности изобретательности и нищенству воображения этого художника. У него на картинах, фресках, всяческих композициях появляются русские дамы правильными толпами, симметрическими процессиями, идущие, сидящие, и, однакоже, кроме локонов и юбок, нельзя открыть ни одной черточки художественности и натуры в лицах и фигурах их. Те же куклы XVIII века! Но только еще с прибавкой каких-то «призраков», стоящих в саду, около небывалых, противных, мертвых «храмов». Какой знатный выигрыш для русского искусства! Сколько «новостей», какое раскрытие неизвестных «путей»!
Константин Сомов — на большом счету у декадентов. Они его боготворят. Один «зилот» даже провозглашает нынче, что Сомов — великий художник (une maître)! На такие безобразные словеса они еще до сих пор не осмеливались. Уродцы Сомова мужского и женского пола, манекены, несчастные раскоряки ногами, раскоряки юбками — и вдруг «maître»! Дешево у этих людей искусство! «Влюбленная», «Спящая молодая женщина», «Последняя кукла» — печальные потуги бессилия и растрепанного бессмыслия.
Такие же уродства у товарища Сомова — Добужинского. Его «Человек в очках» — сущая засохшая египетская мумия, открытая в Африке, но с перспективой Петербурга за спиной; его «Окошко парикмахера», его «Старый и новый год» (гадкий скелет) отталкивают от себя каждого человека; его перспективы петербургских площадей и улиц — сухи, деревянны, шершавы, лишены всякого воздуха вокруг.
Александр Бенуа, когда-то ловкий перспективист и пейзажист, теперь весь ушел в придворные приторные архитектуры рококо, дворцовые зеркала, двери, лестницы, залы, окна, Версали. И при такой-то бедной ограниченности, он все-таки воображает себя истинным иллюстратором «великих эпох» помпадурства и французского мотовства, но на это не имеет никакого права — у него нет не единого зернышка фантазии и творчества. Его «Азбука», его неуклюжие иллюстрации, особенно к «Пиковой даме» и к «Медному всаднику» — только пачкают создания Пушкина.