К первым принадлежат произведения гг. Коровина и Малютина. Оба эти художника — люди с дарованием, со способностью, но, повидимому, совершенно бесхарактерные и способные делать, что им ни велят, что им ни закажут. И у того, и у другого мы видали очень хорошие вещи, когда они работают по собственной охоте, по собственному внушению. Это особенно декорации, и еще особеннее — изображения древних и старинных русских построек, каменных и деревянных, снаружи и внутри. Оба проявили в этом роде много живописного, характерного, своеобразного, в самом деле национально-русского. Это мы говорим про многие декорации Мамонтовского театра в Москве, в древнерусском стиле, и про иллюстрации к нескольким русским сказкам и легендам. Но когда им велят делать (или, может быть, они сами вздумают), сочинять что-то в «декадентском вкусе» — они становятся ужасны. Так, например, изображение «деревни» (вероятно, русской) наверху обложки журнала состоит у г. Коровина из таких изб, из таких кустов, из такой перспективы и такого неба, какие может нарисовать разве что трехлетний ребенок, в первый раз взявший карандаш в руки и только несуразно марающий бумагу. Внизу той же обложки поставлен г. Коровиным какой-то штемпель из двух переплетающихся рыб, который может быть очень хорош для японцев и для склянок с мазью у какого-нибудь фабриканта, но в художественном журнале (даже плохом) не должен бы сметь показываться. Подобные же «штемпеля» расписаны и на других страницах декадентского журнала, причем опять-таки опять выбрано у даровитых, вообще говоря, художников все, что только есть у них самого негодного. Так, например, в обоих выпусках журнала напечатаны такие виньетки даровитого норвежского живописца Мунте, такие виньетки, от которых ему можно было бы только краснеть во всю щеку, и правую и левую. На странице 17-й, 18-й, 19-й, 20-й и 22-й помещены штемпеля, красные и черные, представляющие неимоверную чепуху и вздор: какие-то нелепые, уродливые звери, птицы и рыбы, в искаженных позах и линиях, какие-то ряды костлявых рук, ни с того, ни с сего держащих мечи — трудно понять, что это за редактор такой, у которого вкус есть ко всем этим уродливостям и который любовно помещает их у себя. Потом далее тот же г. Коровин появляется с двумя рисунками, в красках, предназначенными «для майолик». Чтобы кто-нибудь согласился употребить когда-нибудь эту безалаберную чепуху в дело — и представить себе нельзя! Разве какой-нибудь Поприщин из сумасшедшего дома. Я еще не видал ни одного человека, который, глядя на эти «майолики», не пожимал бы плечами и не восклицал в сердцах: «Что это такое! Что это такое! Или над нами смеются?» В одном случае — какое-то подобие старого русского города, со стенами, кремлем и башнями, с миллионом теснящихся крохотных вдали домов, — но все это так безумно, все это так безобразно, что ни глаза, ни ум ничего разобрать не могут и видят только сотни разноцветных, ни с чем не связанных точек. В другом случае — являются семь белых, совершенно случайных, но совершенно одинаковых пятен в ряд — понимай, что это корабли; сзади намараны, в ряд же, безобразные бурые пятна, промазанные сверху, от времени до времени, золотой черточкой — разумей, что это море. Опять, но только еще пуще, приходится пожимать плечами и думать, что и г. Дягилев, вместе со своим рисовальщиком, над нами потешается и в кулачок смеется. Немножко подальше, другой декадентский подданный г. Дягилева, г. Малютин, рисует такой «изразец», которого, конечно, никто никогда не станет выполнять в натуре, а только швырнет через забор, как дохлого котенка. Представьте себе подсолнечник, но не настоящий, какие есть в самом деле на свете, а такой, какой может рисоваться только в декадентском воображении: на кривом, гнусном, искалеченном стебельке. И как он стоит, только подивиться можно: внизу стебель этот ползет словно червяк по земле; по сторонам его — гнилые цветки, тоже на червяках, вверху — лиловая, гадкая тряпка, повисшая в воздухе-это туча, должно быть «зловещая туча», конечно, что-то мистическое, таинственное, без сомнения что-то с глубоким, глубочайшим содержанием. Фи, какая все это вместе глупость и гадость! И как это издатели соглашаются давать свои деньги на такие постыдные траты, на такие глупейшие рисунки!
А что курьезно, так это вот что: майолики и изразцы декадентского журнала возбудили такое отвращение и негодование русской публики, что редакция уже не посмела более поместить еще что-нибудь подобное в своем втором выпуске.
Была недавно в Москве талантливейшая художница Ел. Дм. Поленова, создавшая на своем веку много талантливого, чудесного, в русском, глубоко национальном стиле. Она скончалась недавно, оставив после себя много замечательного (я надеюсь скоро иметь случай говорить о ней подробно). Что же! Редактор декадентского журнала ничего лучше не нашел в ее наследстве, для первой своей публикации о ней, как уродливейшие узоры «для обоев» и «для вышивания», в которых нет ни склада, ни лада и которые способны дать о покойной замечательной художнице лишь самое безобразное понятие. Она сочиняла превосходные мебели в русском стиле: редактор декадентщины ничего лучше не сумел выбрать, как плохонький, ордииарненький шкафик, у которого только и есть порядочного, что внутренняя часть створки, но и там опять на сцене «подсолнечник*, любимое чадо декадентов, выпускаемый у них на свет божий каждую секунду, при всех возможных оказиях, при каждом удобном и неудобном случае.
Да что Ел. Дм. Поленова! Самого даже Васнецова, этого столько значительного, во множестве отношений, художника, редакция ухитрилась представить, во многих рисунках, с очень невыгодной стороны. Конечно, на первой же странице издания она поместила превосходную новейшую его картину „Богатыри“ из Третьяковской галереи, но тут же рядом сколько вещей посредственных, иногда даже слабых: например, изображение св. Прокопия Устюжского (кажется, уже почти всеми, в одни голос, считается это изображение карикатурным), „Битва скифов“, этюд мужской фигуры с вытянутыми вверх руками, этюд схимника, рисунок блюда в каком-то совершенно условном стиле и т. д. Какая во всех этих выборах проявляется неумелость, непонятливость и отсутствие вкуса у редактора! Можно только безмерно удивляться.
Во втором выпуске является целый ряд произведений иностранных художников. Но опять-таки, что за ужасный, бестолковый выбор! Вдруг перед нашими глазами „Надежда“ Пювис де Шаваня, тощая как скелет, уродливая, исковерканная, с противным, глупым лицом, сидящая вся нагая, на какой-то простыне, до гадости условно разложенной на холмике, но зато с нелепым цветком в руке, который она показывает зрителю. О, чепуха несносная и глупость беспредельная! Над этой „тощей надеждой“ — другая дрянная картина того же Пювис де Шаваня: „Священная роща“, на обороте еще подобная же „Блаженная страна“. Что может быть казеннее, академичнее, деревяннее и скучнее этих храмов, этих то голых, то задрапированных женщин, этих лжеантичных гениев или ангелов, летящих по небу — о боже, что это за тоска и уныние поселяется от всего этого в голове!
Нет, я не могу больше. Я теряю всякий кураж и терпение. Я собирался было просмотреть, одну за другою, все прелести обоих выпусков декадентского журнала, нонет — это выше сил моих. Когда-нибудь в другой раз (может быть, по поводу следующего выпуска) я опять ворочусь ко всем этим ужасам и нелепостям. Теперь хочу отдохнуть от невыносимой, мучительной скуки и тоски, вроде зубной боли.
Поговорю тогда про всех этих убогих Веренскиольдов, Гюставов Моро, Пювис де Шаваней, Бредслеев, Берн-Джонсов и других, про портреты талантливого нашего Левицкого, которых никогда не следовало бы издавать в фототипиях или как угодно иначе, потому что все их достоинство — в одних красках, а все прочее в них слабо или нехорошо, — они сами сущие фарфоровые жеманные куколки, поговорю также и про хорошие (впрочем, очень немногие) стороны журнала, те, что недекадентские, каковы, например, многие вещи Васнецова, Левитана, дом Игумнова, — а теперь приведу, на прощанье, всего только несколько строк текста, чтобы показать, что такое дает нам декадентский журнал, кроме таких картин и картинок, о которых я говорил.
В первой тетради можно было прочитать такие рацеи: „Идеи, конечно, должны зарождаться в зрителе при виде творения искусства, но они не должны быть богохульно втиснуты в него творцом. Творец должен любить лишь красоту, и лишь с нею вести беседу во время нежного, таинственного проявления своей божественной природы“.
Неужели не ужасна вся эта бездарная тарабарщина декадентства? Неужели и взаправду на такую чепуху и вздор нам надо менять прежнее искусство, здоровое, верное природе жизни, правдивое, глубокое, искреннее? Это равнялось бы повальному отправлению всего света в сумасшедший дом, в дом дурачества.
Но довольно. Непримиримая вражда — этому негодному декадентству со стороны всякого здорового, еще не искривленного в мозгу человека!