«Pape des fous» всегда цепок и поворотлив, знает куда кланяться и куда улыбаться, кого просить и уговаривать, кого морочить, кого совращать.
Бывает иной раз и в переулках со слякотью праздник у юродивых и у крабов!
Уже и в прошлом году была безобразная выставка в зале Штиглица. Но нынешняя, мне кажется, превзошла ту. Теперь и своих и чужих калек прибавилось. Староста постарался. Правда, нет нынче перед нашими глазами того невообразимого холста г. Врубеля, который так больно хлестнул по всем глазам и по всем мозгам, но который все-таки нашел себе сочувственных покупателей, т. е. пособников и поощрителей, но ведь зато сколько осталось всего в прошлогоднем же роде, да еще с добрыми новыми прибавками!
Разве г. Галена и других безобразных финляндцев нет теперь более перед нашими глазами? Разве его «Отцеубийца», его «Месть Юкагайнена» уступят хоть на единую йоту его «Защите Сампо», его «Матери Лемминкейнена»? И тут и там — все одна и та же безвкусная, неуклюжая, мужицкая, коричнево-пряничная живопись. Разве его нынешний «Портрет» уступит его тогдашним двум? И тут и там — все одна и та же деревянность, жесткость, костяная мертвенность. Разве его невообразимые массы мела и всякой безобразной грязи, накиданной на холст (и все это называется «Зимний этюд» и «Музыка воды»), разве они уступят его тогдашним «Иматре» и «Закату»? Разве нынешний «Портрет» г. Иернефельта уступит в сухости и деревянности прошлогоднему «Полуденному отдыху» (мальчишки-раскоряки) и «Зеленым островкам»? Даже сам талантливый Эдельфельт нынче не в авантаже. В прошлом году у Эдельфельта была только одна плохая картина: «Магдалина перед Христом» — что-то чухонское, косноязычное, сентиментальное и жеманное, но зато была тоже и одна хорошая картина: «Похороны ребенка»-лодка на воде (сочинение в стиле Вотье), и, сверх того, одна превосходная картина: «Прачки», блиставшая естественностью, правдой, простотой, красивостью сочинения, форм и тонов; нынче не было ни одной картины, равняющейся «Прачкам», и лишь «Финские рыбаки» напоминали настоящего Эдельфельта по правде и верности, — но эти три профиля, и всего только до пояса, были лишь этюды, хорошо написанные для и уду щей какой-нибудь картины. Про других финляндцев, подражателей и копиистов. с французского, уже и говорить нечего. Лучше посмотрим на самих оригиналов французов.
Выбор «декадентского старосты» был тут, по-всегдашнему, печален. Нам вдруг показывают такие непозволительные, такие нестерпимые вещи, как эскизы Пювис де Шаваня, картины Дегаса, портреты Бенара. И в доказательство их высокого значения выставляют цены: за вещи Пювис де Шаваня — шестнадцать тысяч пятьсот рублей, десять тысяч двести рублей; за вещи Дегаса — сорок тысяч рублей, четырнадцать тысяч четыреста рублей; за вещи Бенара — семь тысяч пятьсот рублей. Какой позор! какой стыд! И не совестно г. старосте со всеми его приспешниками и попустителями? Да ведь сочинение Пювис де Шаваня — это чистейшая академия и мертвечина, совершеннейшее бездушное производство Пуссена, блаженной памяти! Да ведь картины Дегаса — это всего только уродливые с головы до ног балетные танцовщицы, сидящие и стоящие, с безобразно раздвинутыми и нелепо нарисованными ногами, руками и туловищами, или совершенно ничего не значащие, ничтожные массы жокеев на лощеных лошадях! (Его же картинка. «Возвращение жокеев со скачек» гораздо лучше написана, хотя гораздо меньше стоит.) Да ведь рыжие портреты Бенара — это отвратительные фигуры каких-то женщин, отвратительно написанные и отталкивающие от себя всякого не только своими лицами и физиономиями, но даже каждой складкой своего противного платья. Должно быть, что это не для нас одних, но и для всех так, коль скоро все эти вещи, вон сколько времени прошло, а никем в Париже не покупаются, так что уже к нам, русским дурачкам, приходится посылать, авось сдуру купят, благо выставлены цены шальные!
Больдини — один из модных расхожих портретистов в Париже, но три его портрета, выставленные нынче в зале Штиглица, представляют его в самом плачевном виде. Позы его фигур всегда вычурны и вместе бедны, на нынешний же раз, вдобавок к тому, поражают отсутствием изобретательности. Что английский живописец Уистлер, что французская г-жа П. - все одно и то же: и он, и она уперлись поднятыми руками к себе в голову, и лицо с глазами выпячиваются оттуда на зрителя. Колорит — жидкий и страшно неприятный; Группа «Прогулка», изображающая подгулявшего французского буржуа между двух каких-то баб, — отчаянно груба и банальна. Живописец Бланш предлагает за одиннадцать тысяч рублей портрет норвежца Таулоу с его семьей, но это только обезьянничанье с Рубенса, не достигающее своей цели. Бутэ де Монвель представил «Этюды детей», мертво нарисованных и тоще раскрашенных; Фредерик Леон представил двадцать рисунков углем и пять панно масляными красками: первые называются «Труд» и изображают разные сельские и иные работы, вторые называются «Природа» и изображают голого мальчика среди всяческой летней растительности, соломы и цветов; все вместе стоят свыше одиннадцати тысяч рублей, но до того бездарны по сочинению, рисунку и краскам, что каждый посетитель выставки с негодованием утекает поскорее мимо.
Картины давно, по всей справедливости, известных французов Лермитта, Даньян-Бувере и Раффаэлли вовсе не дают понятия о творчестве и работах этих замечательных, талантливых реалистов. Одни из них слабы, другие посредственны на нынешней выставке. Их плохо выбрали.
Из англичан Уистлер представлен всего двумя небольшими холстами: «Девочка в голубом» и «Марина», но обе так бесцветны и ничтожны, что никто, без подписи, никогда бы не догадался, что перед его глазами вещи того Уистлера, который так знаменит своим колоритом! Стоило ли везти так издалека такие ничтожества? Есть тоже на выставке одно знаменитое имя: Бёклин. Но что за Бёклин! Такой, который ничего не стоит. Ужасно посредствен, чтобы не сказать: просто плох. Сюжет — известно, какие всегда сюжеты у Бёклина: «Центавр», напавший на молодую женщину и старающийся овладеть ею. Ну, да хоть бы написано было блестящим манером, по-бёклиновски! Куда! И помина нет.
Ленбах с двумя портретами (один из них, разумеется, портрет Бисмарка: без лица обожаемого им Бисмарка Ленбах уже давно и жить не может, не в состоянии двинуть кистью), но эти два портрета, как и те, что появлялись на прошлогодней выставке у декадентов, не проявили никаких своеобразных, самостоятельных, обращающих на себя внимание качеств.
Либерман имеет на выставке картину с необыкновенным, всегдашним своим световым эффектом: солнечные лучи, упавшие золотыми пятнами на песок и листву древесную, но этот эффект уже значительно приелся, так много раз он повторялся у Либермана; притом эта картина не из лучших у него, хотя цена выставлена изрядная: четыре тысячи пятьсот рублей.