Осторожно идя на канадских лыжах по ровному снегу, я увидел на расстоянии примерно четверти мили торос, который казался не особенно высоким. Но когда я направился к нему, то выяснилось, что он отстоит на 2 мили, представляет собою необыкновенно высокий холм в 15–20 м и имеет несколько уступов. С вершины этого холма я увидел на западе большую полынью с несколькими разветвлениями и на расстоянии одной мили заметил тюленя. Южнее находились Наткусяк и Эмиу, но из-за неровности льда они не могли его видеть. Так как лед между мною и тюленем казался ровным, я решил попробовать поохотиться: мне уже давно надоело быть обузой для своих спутников.

Приближаясь к тюленю, я оказался перед трещиной шириной около метра, через которую я, при моем тогдашнем инвалидном состоянии, не мог перепрыгнуть. Пришлось повернуть в сторону и идти вдоль низкого тороса, расположенного у подножья холма, приблизительно параллельно трещине, которую мне требовалось обойти.

У меня были наглазники эскимосского типа, сделанные Наткусяком из оленьих копыт (из трех пар настоящих очков две я отдал Кэстелю и Нойсу, так как полагал, что им предстоит наиболее трудное путешествие; третья пара была предоставлена Эмиу, так как в нашей группе он обычно шел впереди). Мои наглазники, которые я в шутку называл «роговыми очками», не позволяли мне одновременно смотреть вперед и видеть то, что находилось непосредственно под ногами. Высматривая место, где можно было бы перейти через трещину, я вдруг почувствовал, что проваливаюсь.

В конце падения я ударился о непокрытый снегом лед. По-видимому, я сначала коснулся его ногами, но они, конечно, скользнули по нему, и я упал на левый бок, т. е. на больную ногу. Трещина, в которую я провалился, оказалась настолько узкой, что я не мог бы упасть ни на грудь, ни на спину: когда я лежал на дне, то перед моим лицом была одна ледяная стена, а за спиной — другая, и в промежутке между этими стенами еле можно было ползти.

Прежде всего, я определил толщину льда, на котором я лежал; она составляла лишь около 20 см, причем сквозь недавно образовавшуюся трещину, шириной в 2–3 см, виднелась вода. Очевидно, что если бы я здесь провалился накануне, то утонул бы.

Доставая из-за пояса нож, чтобы пробить отверстие во льду для определения его толщины, я обнаружил, что во время моего падения ножны были сорваны. Это побудило меня задуматься над вопросом, сильно ли я пострадал от падения и скоро ли смогут мои товарищи найти меня по следу; я решил, что они найдут меня лишь через 6–10 часов, так как им еще предстоит вернуться с охоты и прождать меня некоторое время; если бы не моя вывихнутая нога, никого бы вообще не удивило, что я ушел на охоту за тюленями и отсутствую даже больше 10 часов. Затем я подумал, что нога, вероятно, опять вывихнута, и действительно, в этот момент почувствовал жжение в лодыжке; но гораздо сильнее была боль в бедре, по-видимому — от ушиба.

Приподнявшись с некоторым трудом, я увидел, что в предательском снежном своде, сквозь который я провалился в трещину, мною было пробито при падении почти круглое отверстие шириной несколько больше метра. Через это отверстие и отчасти также сквозь снежный свод и ледяные стены проникало в трещину достаточно света, так что, когда я отполз примерно на 10 шагов от отверстия, было еще настолько светло, что я мог бы читать обыкновенный печатный текст. После того как я прополз около 30 м в том направлении, в котором, как я помнил, торос понижался, я обнаружил на высоте 3 м над дном трещины отверстие, в которое виднелось небо. Вырезав ножом ступени в ледяной стенке, я вылез из трещины и, встав на канадские лыжи, из которых одна сильно надломилась во время моего падения, убедился, что состояние моей больной ноги, по-видимому, не ухудшилось. Поэтому я отправился за тюленем и благополучно застрелил его с расстояния в 135 м. Мне повезло еще в том отношении, что Наткусяк, находившийся на одну милю дальше, увидел меня с тороса и помог мне доставить тюленя в лагерь. Но на обратном пути я поскользнулся и еще раз свихнул ногу, причем, по-видимому, повредил ее серьезнее, чем при падении. В лагере я почувствовал себя разбитым и смог спать лишь на одном боку.

Чарли впоследствии измерил глубину трещины, в которую я провалился. Она составляла около 6,5 м.

Интересно, что подобного приключения ни разу не случалось ни до, ни после того как со мной, так и с моими товарищами. Мы часто проваливались в трещины, но они всегда оказывались настолько узкими, что мы задерживались на локтях и легко могли вылезть. Данный случай тоже не произошел бы, если бы не мои эскимосские наглазники с их ограниченным углом зрения, помешавшие мне видеть, куда я поставил ногу. На следующий день я осмотрел мои вчерашние следы и нашел, что по внешнему виду снега можно было догадаться о прикрытой им трещине.

В следующие дни условия охоты были неважными, но затем Наткусяк и Эмиу добыли нескольких тюленей. К этому времени собаки вполне отдохнули. Мы никогда не урезывали им корм, так как были уверены, что рано или поздно добудем его в достаточном количестве. Когда у нас набралось около 150 кг тюленьего мяса и жира, собаки были в таком превосходном состоянии, что мы смогли ехать очень быстро, и в конце мая прибыли к мысу Исаксен.