26 апреля 1758 года прибыл в Белгород на епископскую кафедру Иоасаф II Миткевич. Он пригласил к себе известного ему по старой приязни игумена Переяславского монастыря, Гервасия Якубовича, разделить с ним епархиальные труды и дружескую жизнь. По приезде в Белгород Гервасий, заметив ревность Иоасафа к наукам, заговорил о Сковороде; епископ вызвал его к себе чрез Гервасия и предоставил ему место учителя поэзии в подчиненном ему харьковском коллегиуме: «По указу белгородской консистории, данному ректору коллегиума, архимандриту Константину Бродскому (из префектов московской академии), вместе с префектом игуменом Лаврентием Кордетом[5], от 11–го августа 1759 года, за подписью преосвященного Иоасафа, по случаю перемещения некоторых наставников коллегиума в Белгород, для разных назначений, повелено студенту богословских наук Григорию Сковороде, быть учителем пиитики в харьковском коллегиуме, в числе других наставников, вышедших из киевской академии»[6]. Скоро по вступлении Сковороды в должность преподавателя коллегиума, разнеслась по Харькову молва об его необыкновенной учености, красноречии и вместе с тем благочестии. В это время он одевался просто, но прилично; пищу принимал только вечером, по захождении солнца, и питался только овощами, плодами да молоком; мяса же и рыбы совсем не употреблял. Прошел учебный год, и Сковорода приехал в Белгород к Иоасафу отдохнуть после трудов. Епископ, полюбивший Сковороду за светлый ум и свободу от мирских забот, свойственную только посвятившим себя особенному служению Богу, хотел удержать его долее при коллегиуме и для этого поручил Гервасию уговорить его принять монашество обещая скоро довести его до высокого духовного сана. Гервасий начал по — приятельски советовать ему вступить в монашеское звание, ссылаясь при этом на желание архиерея, на благоплодность этого звания для церкви и на связанный с ним почет и счастливую, по его мнению, жизнь. Сковорода не согласился принять монашество, и между ним и Гервасием возникли холодные отношения. Тогда Сковорода, на третий день по приезде в Белгород, дождавшись в передней выхода Гервасия, подошел к нему и попросил себе напутственного благословения. Гервасий понял его намерение и, не глядя на него, благословил его с досадою. Сковорода отправился к новому своему приятелю, в деревню Старицу, в окрестностях Белгорода. Когда о. Гервасий донес Иоасафу о поступке Сковороды, добродушный епископ не досадовал, а только пожалел о нем.

Старица, куда удалился Сковорода, представляла из себя пустынное место, богатое лесами, ручьями, долинами, благоприятствующими глубокому уединению. Здесь он принялся изучать себя, и на эту тему писал сочинения. Между тем Иоасаф, не теряя из виду Сковороды, хотел снова привлечь его к себе, любезно принял и предложил ему должность учителя, какую желает. Сковорода охотно принял предложение епископа и стал читать в коллегиуме синтаксис и греческий язык. Вместе с тем он занимался в Харькове с одним молодым человеком, Коваленским, с которым познакомившись недавно, полюбил его, как нового своего друга. Коваленский с жадностью вслушивался в рассказы и наставления нового своего учителя (раньше он учился в коллегиуме), поводом к которым служило чтение разных книг. Ему прежде внушали делом и словом, что счастие человека состоит в довольстве, нарядах и праздном веселии; а Сковорода говорил (и словам его отвечала и жизнь его), что истинно счастливым может быть назван только тот, кто ограничивает свои желания, избегает всяких излишеств, обуздывает похоть и честно исполняет возложенные на него промыслом Божиим обязанности. Коваленскому твердили, что одно состояние человеческой жизни лучше другого и к одному состоянию Господь благоволит более, нежели к другому. Сковорода учил: «все состояния добры, и Бог, поделив общество людей на различные состояния, соединил их во взаимных потребностях, и никого не обидел. Если же Он не благоволит к кому, то только к сынам противления, которые, не прислушиваясь в голосу своей природы, вступают в состояния по своим страстям и обманчивым видам. И так как они не испытали в себе врожденной склонности, то и предал их верховный Раздаятель дарований в неискусен ум, да творят непотребная». Коваленский, внимая таким речам Сковороды, почувствовал в себе страшную борьбу мыслей и не знал, как утишить ее. Сверстники внушали ему отвращение к Сковороде, советовали не только прервать знакомство с ним, но даже видеться с ним. Томимый борьбою понятий, молодой человек вскоре, именно в 1763 году, увидел такой сон: на голубом небе показались ему золотые начертания имен трех отроков, вверженных в печь огненную, Анании, Азарии и Мисаила; от этих золотых слов сыпались на Сковороду, стоящего с поднятыми вверх правой рукой и левой ногой (как изображается иногда проповедующий Иоанн Креститель), искры, из которых некоторые отскакивая от него, падали и на стоящего тут же Ковалевского, производя в нем легкость, бодрость, спокойствие и довольство духа. По утру, встав рано, молодой человек рассказал этот сон почтенному старику, троицкому священнику Бор., у которого он квартировал. Старик подумал и сказал: «Молодой человек! слушайтесь этого мужа; он дан вам от Бога ангелом руководителем и наставником». С того времени Коваленский подружился с Сковородою. Желая перевоспитать своего юного друга, Сковорода приглашал его в поздние летние вечера за город и незаметно доводил его до кладбища. Тут он, при виде песчаных могил, разрытых ветром, говорил о безрассудной боязливости людской пред мертвыми. Иногда же, удалясь в близ лежащую рощу, играл на флейттраверсе, оставя молодого человека между гробов одного, как бы для того, чтобы издали ему приятнее было слушать музыку. Так он укреплял бодрость мысли и чувства своего ученика. Продолжая преподавать в коллегиуме синтаксис и греческий язык, Сковорода греческому языку обучал и своего друга. При этом он проходил с ним любимых древних авторов: Плутарха, Филона[7], Цицерона, Горация, Лукиана, Климента Алекандрийского, Оригена, Нила, Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника; новые писатели шли с ними рядом. Во главе же всего стояла Библия.

В августе 1764 года Сковорода отправился с Коваленским в Киев. Здесь они осматривали древности, и Сковорода был их истолкователем. Многие из бывших учеников его, родственников и знакомых, поступивших монахами в Печерскую лавру, уговаривали его принять монашество: «Полно бродить по свету! Пора пристать к гавани: нам известны твои таланты, св. лавра примет тебя, как свое чадо, ты будешь столпом церкви и украшением обители!» говорили ему раз монахи. «Довольно и вас… — отвечал им Сковорода, — мне ли грешному скрывать святость сердца в ризе?» Чрез несколько дней Коваленский возвратился домой, а Сковорода остался в Киеве, по просьбе своего родственника, печерского типографа, Иустина. Не прошло и двух месяцев, как он уже возвратился в Харьков. Украину он предпочитал Малороссии за свежий воздух и чистые воды. «Он обыкновенно, — замечает Коваленский, называл Малороссию матерью, потому что родился там, а Украину теткой, по жительству в ней и по любви к ней».

Харьковским губернатором был тогда Евдоким Алексеевич Щербинин, человек не получивший школьного образования, но одаренный от природы здравым рассудком, поклонник талантов, наук и искусств, а в особенности музыки, в которой и сам был довольно сведущ. Наслышавшись много о Сковороде, Щербинин хотел его видеть. Вот что передают о первой встрече его с Сковородой. Губернатор ехал по улице, в щегольском рыдване и с гайдуками, и, заметив Сковороду, сидевшего на тротуаре послал к нему адъютанта. — «Вас требует к себе его превосходительство!» — «Какое превосходительство?» — «Господин губернатор!» — «Скажите ему, что мы незнакомы!» — Адъютант смущенно передал ответ Сковороды. Щербинин послал вторично. «Вас просит к себе Евдоким Алексеевич Щербинин!» «А! — ответил Сковорода: об этом слыхал; говорят, добрый человек и музыкант!» И, снявши шапку, подошел к рыдвану. С той минуты они познакомились. Щербинин призвал как — то Сковороду к себе, и в беседе с ним спросил, от чего он не выберет себе какого — нибудь положения. «Милостивый государь! — отвечал Сковорода: свет подобен театру. Чтобы представлять на нем игру с успехом и похвалою, нужно брать роли по способностям: ибо действующее лицо заслуживает похвалы не по знатности роли, но за удачную игру. Я долго рассуждал об этом, и по многом испытании увидел, что не могу представить на театре света никакого лица удачно, кроме простоты и смирения; я избрал эту роль и доволен». Губернатор не без удовольствия сказал на это: «Вот умный человек! Он действительно счастлив; меньше было бы на свете дурачеств, если бы люди так рассуждали. Но, друг мой! продолжал Щербинин, может быть, ты имеешь способности к другим состояниям, да привычки, мнения, предубеждение»… «Если бы я почувствовал сегодня же, прервал Сковорода, что могу без робости рубить турок, то привязал бы гусарскую саблю и, надев кивер, пошел бы служить в войско. При врожденной склонности труд приятен. Собака бережет стадо днем и ночью по врожденной любви и терзает волка также по врожденной склонности, несмотря на то, что и сама подвергается опасности быть растерзанною. Ни конь, ни свинья не сделают этого, так как не имеют природы к тому». Губернатор выслушал Сковороду и, отпуская его, просил ходить к нему почаще. Но Сковорода, строго держась выбранной им роли на театре жизни, всячески избегал знатных особ, шумных собраний и широких знакомств, а любил бывать запросто в небольшом кругу откровенных лиц. В Харькове он охотно посещал дом одного старика, где устраивались музыкальные вечера, и Сковорода, никогда не оставлявший занятий музыкой, занимал на них первое место, пел и нередко вытягивал трудные solo на своей флейте.

В 1766 году, по повелению Императрицы Екатерины II, в харьковском коллегиуме, вследствие ходатайства Щербинина, были устроены так называемые «прибавочные классы», где вводились в преподавание для благородного юношества некоторые новые предметы, и между прочим, должны были преподаваться правила благонравия. Как способнейший из наставников, Сковорода, которому исполнилось в это время уже 44 года, назначен был преподавателем благонравия. Конечно, преподавать правила благонравия не то, что читать синтаксис или греческий язык, и Сковорода теперь достиг того, к чему, по особенностям своей натуре, усиленно стремился — возможности свободно и открыто, с кафедры, преподавать то, что было близко его сердцу. Он был так доволен своим назначением, что даже не хотел брать за преподавание благонравия определенного по окладу жалованья, указывая на то, что удовольствие от преподавания этой науки заменит ему всякую награду. В предварительной лекции Сковорода высказал некоторые свои мысли и отозвался о малопросвещенных своих сослуживцах со всею прямотою своего целостного характера. «Весь мир спит (нравственным сном!) говорил он во вступительной части лекции, — да еще не так спит, как сказано: аще упадет, не разбиется; спит глубоко, протянувшись, будто ушиблен! А наставники не только не пробуживают, но еще поглаживают, глаголюще: спи, не бойся, место хорошее… чего опасаться!» Волнение было готово. Но блестящий финал этого впереди, и скоро все затихло. Сковорода начал читать свои уроки, читал их увлекательно, великолепна, так что приобрел и громкую славу у друзей[8], и сильную ненависть у врагов! В руководство ученикам скоро написал он свою «Начальную дверь к христианскому добронравию для молодого шляхетства Харьковской губернии»[9], представлявшую как бы конспект читанных им лекций; дал ее, по просьбе друзей, некоторым для прочтения, и тогда — то буря восстала на него всею силой. Рукопись пошла по рукам. С жадностью читали ее, но зависть к талантам даровитого наставника многим не давала покоя и сделала даже некоторых друзей его явными недругами. Не осталась для Сковороды без неприятных последствий и проповедь, сказанная им в праздник Преображения Господня на текст: «убужшеся видеша славу Его» (Лук. 9, 32), в которой проводились мысли, не совсем доступные тогдашним украинским ученым, и тем не мало напугавшие товарищей Сковороды, понявших содержание проповеди по своему[10]. В сочинениях Сковороды, по сознанию его врагов, будто бы найдено много сомнительного и потому ему назначены были диспуты, для защиты его положений. Сочинения разобраны на диспутах с самой дурной стороны, все истолковано в превратном смысле. Сковороду заподозрили в таких мыслях, какие ему и в голову не приходили. Сковорода, питавший органическое отвращение к каким бы то ни было изворотам в слове, опровергал своих противников умно и бойко; все, присутствовавшие на диспутах, приходили в восторг от его основательных доводов в свою защиту и от его страстного стремительного красноречия. При всем том Сковорода должен был удалиться на время из Харькова, отказавшись от должности учителя.

Влекомый любовью к уединению, Сковорода удалился в имение помещиков Земборских, Гужвинское, недалеко от Харькова, покрытое лесом, в глуши которого находилась пасека, с хижиной пчельника. На этой пасеке, у добродушных хозяев, поселился он, укрываясь от людской молвы и злословий. Здесь он написал первое полное свое сочинение «Наркиз», или о том: «познай себя», и книгу «Асхань», о познании самого себя[11].

«Лжемудрое высокоумие, продолжает биограф Сковороды, Коваленский, не в силах будучи вредить ему злословем употребило другое оружие — клевету. Оно разглашало повсюду что Сковорода осуждает употребление мяса и вина и сам не употребляет их. А как известно, что такое учение есть ересь манихейская, проклятая на всех соборах; то законословы и дали ему прозвание манихейского ученика. Кроме того, его обвинили в том, что он называет вредными золото, серебро, дорогие одежды и пр. ценные вещи, созданные Богом, и что, следовательно, он богохульник. Поелику же Сковорода удаляется от людей в леса; то из этого выводили, что он не имеет любви в ближнему, а потому и назвали его мизантропом, человеконенавистником». Узнавши об этом, Сковорода поспешил явиться в город и в первом же обществе нашел подходящий случай поразить своих врагов. «Было время, говорил он, и теперь бывает, когда я воздерживаюсь, для внутренней экономии своей, от мяса и вина. Не потому ли и лекарь возбраняет, напр., чеснок тому, у кого вредный жар вступил в глаза? Все сотворено во благо всещедрым Творцем, но не все всегда бывает полезно. Правда, некоторым я советовал осторожно обходиться с вином и мясом, а иногда и совсем избегать этого, принимая в соображение их пылкую юность. Но когда отец берет из рук малолетнего сына нож и не позволяет ему шутить с оружием, сам однако же пользуясь всем этим; то не ясно ли, что сын еще не может надлежаще владеть этими вещами и употреблять их в пользу, для которой оне изобретены. Вот почему прозвали меня манихейским учеником. Не ложно то, что всякий род пищи и пития полезен и здоров; но нужно при этом обращать внимание на время, место, меру, личность. Не вредно ли было бы дать грудному младенцу крепкой водки, или не смешно ли подать стакан молока в поте лица работающему целый день на морозе дровосеку в подкрепление его сил? Как несправедливо приняли меня за Манихея, так в незаслуженно обозвали меня человеконенавистником и ругателем даров Божиих». Слушавшие его только робко переглядывались и не возражали. Простившись со всеми, Сковорода отправился в новое еще уединение.

В изюмском округе, Харьковской губернии, жили тогда дворяне Сошальские; младший брат их привязался в Сковороде и просил его пожить у него никоторое время. Сковорода поехал с ним в его деревню, Гусинку, полюбил и место и хозяина, и поселился у него не вдалеке от деревни, по своему обычаю, на пасеке. Безмолвная тишина и свобода снова возбудили в нем чувство несказанного удовольствия. «Многие спрашивают, писал Сковорода к бывшему своему ученику, Ковалевскому, уехавшему на службу в Петербург, что делает Сковорода, чем занимается? Я же во Господе радуюсь, веселюсь о Бозе Спасе моем! Радование есть цвет человеческой жизни, главная цель всех подвигов; все дела каждого человека сюда направляются. Всякому свое радование мило, я же «по — глумлюся, позабавлюся» в заповедях Вышнего. Все переходит в скуку и омерзение, кроме этой забавы». В 1770 году Сковорода отправился с Сошальскими в Киев и остановился у своего родственника Иустина, теперь уже начальника Китаевской пустыни, близь Киева. Прошло три месяца, проведенных им с удовольствием. «Вдруг, по словам Коваленского, он заметил в себе непонятное движение духа, побуждающее его ехать из Киева. Он стал просить Иустина отправить его в Харьков. Родственник упрашивал его еще остаться. Сковорода настаивал на своем. Иустин заклинал всеми святыми не бросать его. Тогда Сковорода обратился к другим своим киевским приятелям с просьбой отпустить его в Украину. Те также удерживали его, но он отговаривался тем, что ему дух велит удаляться из Киева. Между тем, он пошел на Подол. Спускаясь туда по горе, Сковорода внезапно остановился, и, почувствовав сильный трупный запах, не мог долее идти вперед, воротился в Китаев и к великому неудовольствию о. Иустина на другой день отправился в дорогу. Чрез две недели он был уже в Ахтырском монастыре, у своего приятеля, архимандрита Венедикта. Прекрасное местоположение монастыря и радушие этого монаха успокаивающим образом подействовали на него. Не прошло и нескольких дней, как вдруг получилось известие из Киева о появлении там моровой язвы или чумы, о которой во время пребывания в Киеве Сковороды ничего не было слышно[12]. Это известие произвело на него такое сильное действие, что отразилось на его религиозном настроении: «сердце его до того времени, говорит Коваленский, почитало Бога, как раб, теперь же возлюбило Его, как друг». Погостивши некоторое время у о. Венедикта, он опять поехал в Гусинку к Сошальским, где и погрузился в свои любимые занятия.

С 1775 года, когда Сковороди было уже 53 года, началась его постоянная странническая жизнь по Украине, и продолжалась почти 20 лет, до самой смерти его.

Полюбив Тевяшева, воронежского помещика, он проживал у него в деревне и написал тут сочинение «Икона Алкивиадская», которое и посвятил ему в знак своей к нему признательности. Потом он гостил в Бурлуках у Захаржевского, ради красивого местоположения, жил также у Щербинина в Бабаях, в Ивановке (или Пан — Ивановке) у Коваленского, у своего друга, Коваленского, в с. Хотетове, близ Орла, в монастырях Старо — Харьковском (ныне Куряжском), Харьковском училищном Покровском, Ахтырском, Сумском (упраздненном), Святогорском, Сеннянсвом (также упраздненном). В особенности же он любил Харьков и часто посещал его. Новый начальник тамошний, услыша о нем, хотел видеть его. При первом же знакомстве губернатор спросил его: «О чем учит Библия?» — «О человеческом сердце, отвечал Сковорода: поваренные книги ваши учат, как удовольствовать желудок, псовые, — как зверей ловить, модные, — как наряжаться, а св. Библия учит, как облагораживать сердце человеческое». Один из украинских ученых тут же спросил его: «что такое философия?» — «Главная цель человеческой жизни, — отвечал Сковорода. — Всякий имеет цель в жизни, но не всякий имеет главную цель. Один старается дать жизнь своему чреву, другой — глазам, третий — волосам, тот — ногам, этот же одеждам и прочим неодушевленным предметам; философия или любомудрие стремится предоставить жизнь нашему духу: сердцу — благородство, мыслям — ясность. Если дух в человеке весел, мысли ясны, сердце спокойно, то все светло, счастливо и блаженно. Это и есть философия».