Ему неприятно было причинять огорченье кому-либо, даже существу самому недостойному. Мариетта решительно не желала, чтоб он встречался со старухой; но как-то раз, когда она была в церкви, Фабрицио явился к mammacia; она побагровела от злости, когда он вошел. «Вот случай показать себя настоящим дель Донго», — решил Фабрицио.
— Сколько Мариетта зарабатывает в месяц, когда у нее есть ангажемент? — спросил он с тем важным видом, с каким уважающий себя молодой парижанин входит на балкон театра Буфф.
— Пятьдесят экю.
— Вы лжете, как всегда. Говорите правду, а то, ей богу, не получите ни сантима.
— Ну, ладно… В Парме она в нашей труппе получала двадцать два экю, когда мы имели несчастье познакомиться с вами; да я зарабатывала двенадцать экю; правда, мы обе давали Джилетти, нашему защитнику и покровителю, треть из того, что получали, но почти каждый месяц Джилетти делал подарок Мариетте, и этот подарок, наверное, стоил не меньше двух экю.
— Опять ложь! Вы, например, получали только четыре экю. Но если вы будете добры к Мариетте, я вам предлагаю ангажемент, как будто я импрессарио; каждый месяц я буду давать двенадцать экю для вас лично и двадцать два — для Мариетты; но если я увижу, что у Мариетты глаза заплаканы, — я объявлю себя банкротом.
— Ишь гордец какой! Да ведь ваши щедроты нас разорят, — ответила старуха злобным тоном. — Мы потеряем avviamento (связи). Когда, к великому своему несчастью, мы лишимся покровительства вашего сиятельства, ни одна труппа нас знать не будет, везде уже наберут Полный состав, и мы не получим ангажемента. Мы из-за вас с голоду умрем.
— Иди ты к черту! — сказал Фабрицио и вышел.
— Нет, к черту мне незачем идти, проклятый богохульник, а я пойду в полицию и расскажу, что вы епископ-расстрига и столько же права имеете называться Джузеппе Босси, как и я.
Фабрицио, уже спустившийся было на несколько ступеней, вернулся.