В эту минуту из канцелярии вышел Фабрицио под конвоем трех жандармов, — его повели в назначенную ему камеру; Клелия смотрела на него и, когда он поровнялся с каретой, ответила отцу:
— Я поеду с вами.
Фабрицио, услышав эти слова, прозвучавшие возле него, поднял глаза и встретил взгляд Клелии. Больше всего его поразило грустное выражение ее лица.
«Как она похорошела со времени нашей встречи около Комо, — думал он. — Какую глубокую мысль отражают ее черты!.. Совершенно правильно сравнивают ее с герцогиней. Что за ангельское лицо!..»
Окровавленный писарь Барбоне недаром вертелся около кареты; он остановил жестом конвоиров Фабрицио и, обогнув сзади карету, подбежал к той дверце, около которой сидел генерал.
— Арестованный позволил себе акт насилия, находясь в стенах крепости, — сказал он. — Не следует ли на основании сто пятьдесят седьмого параграфа устава заковать его на три дня в кандалы?
— Убирайтесь к дьяволу! — крикнул генерал: его и без того смущал этот арест. Зачем доводить до крайности герцогиню и графа Моска? Как-то граф еще взглянет на это дело? В сущности убийство какого-то Джилетти — пустяк, и раздули его только с помощью интриг.
Во время этого краткого диалога Фабрицио стоял посреди конвойных как воплощение гордости и благородства; тонкие изящные черты его лица, презрительная улыбка, блуждавшая на губах, представляли чудесный контраст с грубыми физиономиями жандармов, обступивших его. Но все это было, так сказать, внешней стороной его облика, взгляд же его выражал восторженное изумление перед чистой красотой Клелии. В глубокой задумчивости она все еще смотрела из окна кареты; он поклонился ей с почтительной полуулыбкой и через мгновение сказал:
— Кажется, синьорина, я когда-то имел честь встретиться с вами около одного озера и тоже в окружении жандармов.
Клелия покраснела и от смущения не могла ответить ни слова.