— Моя совесть.
— Ах, вот как! Вы просто святоша! Вы ничего не понимаете в делах чести.
«Фабрицио погиб, — думала Клелия. — Его отравили за обедом или отравят завтра».
Она побежала в вольеру, решив сесть за фортепиано и петь, аккомпанируя себе.
«Я исповедаюсь, — думала она, — и господь простит мне, что я нарушила свой обет, спасая человеческую жизнь».
Как же она была потрясена, когда, прибежав в вольеру, увидела, что оба окна Фабрицио вместо прежних щитов закрыты досками, прикрепленными к железным решеткам. Она остолбенела, потом, пытаясь предупредить узника, пропела, вернее выкрикнула, несколько слов. Ответа не последовало: в башне Фарнезе уже царила могильная тишина. «Все кончено…» — подумала Клелия. Как потерянная, сбежала она с лестницы, потом вернулась, взяла немного денег — все что у нее было, и свои бриллиантовые сережки; мимоходом достала из буфета хлеб, оставшийся от обеда: «Если он еще жив, мой долг спасти его». С высокомерным видом подошла она к низкой двери башни; дверь не была заперта, но в нижней колонной зале стоял караул из восьми солдат. Клелия смело посмотрела на караульных, намереваясь поговорить с сержантом, их командиром; его не оказалось в зале. Клелия бросилась к винтовой железной лестнице, извивавшейся вокруг колонны. Солдаты смотрели на нее с тупым недоумением, но, вероятно, из-за ее шляпки и кружевной шали ничего не посмели сказать. Во втором этаже ей не встретилось ни души, а на третьем этаже, у входа в коридор, который вел в камеру Фабрицио и, как читатель, возможно, помнит, запирался тремя решетчатыми железными дверьми, она увидела незнакомого сторожа, который испуганно сказал ей:
— Он еще не обедал.
— Я знаю, — надменно ответила Клелия.
Сторож не дерзнул ее остановить. Но через двадцать шагов, на ступеньках деревянной лестницы, перед камерой Фабрицио, сидел другой тюремщик, красноносый старик, и он строгим тоном спросил:
— Пропуск от коменданта есть у вас, синьора?