Сентября 17-го. Пир окончен. Для него пожертвовано было: пара тельцов, целиком зажаренных, трое овец, два козла и пятнадцать цыплят, 120 фун. рису, двадцать ковриг хлеба, спеченных из зерен кукурузы, сотня яиц, 10 фун. масла и пять галонов свежого молока. В пиршестве приняли участие приглашенные друзья и соседи моих людей и около сотни женщин и детей.
После всего этого угощения принесено было около пяти горшков помбэ, или туземного пива; затем начались пляски, которые продолжаются и по сей час, как я пишу эти строки.
Сентября 19-го. Сегодня у меня был легкий припадок лихорадки, который замедлил наше отправление. Селим и Шау совершенно поправились. Селим рассказал мне, что Шау говорит, что я околею как осел, и что он позаботится тогда о моих журналах и ящиках, и перешлет их немедленно на берег. После полудня, он заявил, что он никогда не намеревался идти в Уджиджи, и после моего отхода думает завести полный двор кур, с тем, чтобы постоянно иметь свежия яйца, и рассчитывает купить корову, чтобы ежедневно получать свежее молоко.
Вечером, когда лихорадка достигла у меня высшей степени, Шау пришел ко мне и спросил, кому должен он написать в случае моей смерти, «так как она, прибавил он, может свалить даже наиболее сильных из нас.» Я просил его удалиться, оставить меня в покое и заботиться лишь о своих обязанностях.
В 8-мь часов вечера во мне пришел бин Назиб и умолял меня ради болезни не выступать завтра. Тани Сахбури утверждал, что мне необходимо пообождать еще месяц; на это я отвечал им, что белый человек не привык нарушать своего слова. Я сказал, что отправлюсь, и намерен отправиться.
Шейх бин Назиб явился ко мне с полною надеждою убедить меня остаться еще день, ушел от меня с обещанием написать Сеиду-Бургашу о моем упрямстве и намерении погубить себя.
К 10-ти часам вечера лихорадка меня оставила. В тембэ все погрузилось в глубокий сон; когда я подумал о моем положении и о моих намерениях, когда я почувствовал полный недостаток симпатии со стороны меня окружающих, на меня напало невыразимое чувство одиночества. Даже мой белый помощник, с которым я поступил так ласково, и тот сочувствовал мне менее, чем мой черный мальчик Калулу. Нервы мои были не настолько крепки, чтобы превозмочь и рассеять все мрачные предчувствия, которые пришли мне на ум. Но то, что я называю предчувствиями, вероятно, есть ничто иное как впечатление предостережений столь часто повторяемых этими криводушными арабами. Следствием этой причины и была, вероятно, та тоска и то чувство одиночества, которые я испытывал. Единственная свеча, горящая среди мрака наполнявшего мою комнату, едва ли может способствовать моему развеселению. Мне казалось, что я заключен среди каменных стен. Но почему могло-б на меня действовать с такой силой предостережение и карканье этих глупых и неразвитых арабов? Я начинаю думать, что за всеми этими подозрениями кроется какой-нибудь посторонний мотив. Я удивляюсь, если все эти вещи передаваемые мне арабами, рассказываются для того, чтобы удержать меня здесь, рассчитывая на мою помощь в войне с Мирамбой! Но в таком случае рассчет их вполне неверен, потому что я дал себе торжественную, ненарушимую клятву — клятву, которая может быть нарушена только с моею жизнью — что ничто не изменит моего намерения, и не прекратятся мои поиски до тех пор, пока я не найду Ливингстона живым или мертвым. Ни один смертный или смертные не остановят меня, одна только смерть может помешать мне. Но и смерть — только не теперь; я не умру, я не хочу умереть, я не могу умереть! Во мне что-то есть, что мне говорит, что это, я не знаю — может быть, это вечно-живущая надежда моей собственной натуры, может быть, это откуда-то низшедшее на меня предчувствие, которое нашептывает мне эту мысль, что я найду его; оно заставляет меня написать это большими буквами — НАЙДУ ЕГО! НАЙДУ ЕГО! Даже эти слова уже вдохновляют меня. Я чувствую себя счастливее, как после жаркой молитвы. Я теперь могу спокойно уснуть.
Я нашел необходимым выписать из моего дневника все вышеприведенные заметки, так как я нахожу, что все записанное на месте гораздо лучше объяснит все превратности моей «жизни в Унианиембэ». Они живее и точнее всякого другого описания представят пред вами прожитую мною жизнь. Записанные на месте, они лишены всяких преувеличений и украшений. Они рассказывают вам о бесчисленных лихорадках, которым подвергались я и мои люди, не входя в излишние исследования и диагностику; перечисляют вам все наши опасности и небольшие радости, наши приключения и удовольствия, так как они действительно с нами случались.