— О, клянусь Георгием, воскликнул я, я совершенно забыл об одной вещи. Ступайте поскорее, Селим, и принесите бутылку, вы знаете какую; а также захватите серебрянные чарки. Я взял с собою ту бутылку именно на случай этого события, на наступление которого я надеялся, хотя часто оно мне казалось неосуществимым.
Селим знал, где находилась бутылка, и вскоре вернулся с нею — бутылкою шампанского Силлери — и подав доктору серебрянную чарку, наполненную до краев веселящим напитком, а также налив немного себе, я сказал:
— Д-р Ливингстон, за ваше здоровье, сэр.
— И за ваше, — отвечал он.
И сбереженное мною шампанское на случай этой счастливой встречи было выпито нами с сердечными пожеланиями друг другу.
Между тем мы продолжали все говорить и говорить, а нам продолжали все носить кушанье, которое мы продолжали уплетать, пока не наелись, что называется, до отвала; доктор должен был сознаться, что он достаточно поел; но Галимаха, кухарка доктора, продолжала испытывать величайшую тревогу. Она то и дело просовывала к нам из кухни голову, чтобы убедиться, что на веранде действительно находится двое белых людей, а не один, как прежде, который притом ничего не мог есть; последнее обстоятельство сильно ее мучило. Она опасалась, что доктор не сумел оценить ее кулинарных способностей; теперь же она удивлялась громадному количеству потребленной пищи и находилась поэтому в самом приятном настроении духа. Мы слышали ее неистощимую болтовню в то время как она сообщала новости изумленной толпе, собравшейся перед кухнею. Бедное, верное существо! В то время как мы прислушивались в ее неумолкаемой трескотне, доктор рассказывал о ее верной дружбе и как она испугалась, когда ружейные выстрелы известили о прибытии в Уджиджи другого белого человека; как она в страшном переполохе бегала из кухни к нему и потом на площадь, задавая каждому встречному всевозможные вопросы; как она приходила в отчаяние, что у нас так мало припасов; как она старалась замаскировать их бедность торжественною обстановкой — и устроить нечто вроде пира Балтазара для встречи белого человека.
— Как, говорила она, разве он не из ваших? разве он не принес с собой кучу холста и бус? Что вы говорите мне об арабах, разве их можно сравнивать с белыми людьми? Вот выдумали!
Доктор и я беседовали о многих предметах, в особенности об испытанных им в последнее время лишениях, и об его отчаянии, когда по прибытии в Уджиджи он узнал, что его имущество продано и что он доведен до нищеты. У него осталось только двадцать доти холста или около того из всего имущества, которое он оставил у некоего шерифа, пьянчуги-портного из метисов, присланного британским консулом для охраны его имущества.
Кроме того, он страдал от припадка диpентерии и вообще положение его было крайне плачевно. В этот день состояние его здоровья немногим лишь улучшилось, хотя он хорошо поел и начинал чувствовать себя крепче и лучше.
И этот день, подобно многим другим, хотя и принес мне столько счастия, стал приходить в концу. Мы сидели лицом к востоку, подобно тому как сидел Ливингстон в течение целого ряда дней до моего прибытия, и наблюдали черные тени, скользившие над пальмовою рощей за селением и над цепями гор, которые мы перешли в этот день, принимавшими странные очертания вследствие быстро наступавшего мрака; исполненные глубокой благодарности к давателю всех благ и источнику всякого счастия, мы прислушивались к гулу буруна на Танганике, и к хоровому пению ночных насекомых. Часы проходили, а мы все сидели, размышляя о замечательных событиях дня, как вдруг я вспомнил, что путешественник не читал еще своих писем.