XLI. Стоянка в Уримбе.

Доктор решился сопровождать меня в Унианиембэ, с целию встретить вещи, посланные ему британским консуломь из Занзибара. 1 ноября 1870 года. Так как он отправлялся под моим конвоем то я обязан был хорошо изучить различные пути из Уджиджи в Унианиембэ. Я вполне сознавал затруднения и ответственность, которые лежали на мне при сопровождении такого человека. Кроме того, мое личное самолюбие было здесь замешано. Если бы с Ливингстоном случилось какое-либо несчастие во время этого пути, то сейчас бы сказали «Ах! если бы его не сопровождал Стэнли. он остался бы жив и невредим».

Я вынул свою карту, сделанную мною самим, к которой я питал полное доверие, и начертил путь, который должен был привести нас в Унианиембэ, причем нам не пришлось бы заплатить ни одного доти холста и избежать всех вавинца и грабителей вагга. Этот мирный и безопасный путь лежал водой, к югу, вдоль берега Укаранга и Укавенди, до мыса Тонгве. Прибыв к мысу Тонгве, мы находились бы насупротив селения Итага, султана Имрера, в округе Рузава в Укавенди, после этого я отправился бы по старой дороге, по которой мы шли из Унианиембэ в Уджиджи. Я рассказал свой план доктору, и он тотчас же согласился с его удобоисполнимостью и безопасностью, и если мне удалось бы добраться до Имрера, как я предполагал, то тогда должно было обнаружиться насколько верна моя карта.

13-го декабря мы вернулись с нашей поездки к северной части Танганики; с этого дня доктор принялся писать письма своим многочисленным друзьям и заносить на бумагу драгоценные сведения, собранные им в течение многолетних поездок к югу и западу от Танганики. Я срисовал его в то время, как он сидел без сюртука на веранде, с записной книжкой на коленях.

Вскоре после моего прибытия в Уджиджи, он сел писать письмо к Джемсу Гордону Беннету, в котором высказываеть последнему свою благодарность; когда он окончил его, я просил прибавить слово «младшему», так как оно назначалось для молодого Беннета. Я нашел письмо прекрасно написанным и просил доктора не прибавлять к нему более ни слова. Его сердечные чувства вполне выражались в его письме. И если я имею правильный взгляд на Беннета, то последний останется доволен им, потому что он не столъко заботился о новостях, сколько об удостоверении в великом факте, жив ли Ливингстон или умер?

Во второй половине сентября Ливингстон занялся письмами к своим детям, сэру Родерику Мурчисону и лорду Гренвиллю. Он намерен был также писать графу Кларендону, но, на мою долю выпала печальная обязанность сообщить ему о смерти этого замечательного человека.

Между тем я это время был занят приготовлением в обратный путь в Унианиембэ, и распределял между моими людьми тюки и багаж, а также жестяные коробки Ливингстона и мои; с разрешения последнего я освободил его людей от всякой клади, в благодарность за их благородный образ действий в отношении их господина.

Саид бин Маджид отправился 12 октября в страну Мирамбо, желая сразиться с черным Бонапарте в отмщение за умерщвление его сына Суда в лесах Вилианкуру, он взял с собою из Уджиджи 300 здоровых молодцов, вооруженных ружьями. Мужественный старый вождь горел мщением и представлял красивую воинственную фигуру с своим 7-мифутовым ружьем. Перед нашим отправлением к Рузизи я пожелал ему счастливого пути и выразил надежду, что он избавить центральную Африку от тирана Мирамбо.

20-го декабря начался дождливый сезон сильными ливнями, громом, молнией и градом; термометр упал до 60° Фаренгейта. Вечером в этот день у меня был припадок крапивной лихорадки, посетившей меня в третий раз со времени прибытия в Африку и причинившей мне жестокие страдания; она была предвестником перемежающейся лихорадки, продолжавшейся четыре дня. Это весьма неприятная гостья, бывшая гибельною для столь многих африканских путешественников по Замбези, Белому Нилу, Конго и Нигеру. Во время этой болезни чувствуешь стук в голове, учащенное биение пульса, болезненное сжимание сердца, между тем как мысли страдальца витают в странном мире, который может создать лишь воображение больного. Это был четвертый припадок лихорадки с тех пор, как я встретился с Ливингстоном. Возбужденное состояние, в котором я находился во время пути, и не покидавшие меня все время надежды предохраняли меня от припадков лихорадки во время похода в Уджиджи; но две недели спустя после великого события энергия моя ослабела, ко мне вернулось прежнее душевное спокойствие, и я сделался жертвою болезни. Но я всегда вел умеренный образ жизни и не был предан различным порочным привычкам, разрушающим столь крепкие организмы, и потому, к счастию, благополучно выдержал повторявшиеся припадки коварной болезни. Наступило Рождество, и мы с Ливингстоном решились отпраздновать этот день, по англосаксонскому обычаю, пирушкой, насколько позволяли средства Уджиджи. Лихорадка оставила меня накануне ночью, и утром в Рождество я встал и оделся, несмотря на крайнюю слабость; затем позвал Фераджи, повара, и старался дать ему понять о важности этого дня для белых людей и посвятить это лоснящееся от жира и пресыщенное животное в тайны кулинарного искусства. На рынке и от доброго старого Мени Хери приобретены были: жирная, широкохвостая овца, козы, и помбе, яйца, свежее молоко, смоквы, прекрасная мука, рыба, лук, сладкие бататы, и т. д. и т. д. Но, увы! как я жалел о своей слабости! Фераджи испортил жареное и сжег нашу молочную яичницу; словом обед не удался. Если этот жирный негодяй избежал потасовки, то только потому, что я не в состоянии был поднять на него рук от слабости, но я метал на него страшные взгляды, которые в состоянии были уничтожить каждого кроме Фераджи. Этот глупый, тупоголовый повар только ухмылялся и имел впоследствии удовольствие съесть пироги, яичницу и жаркое, которые, вследствие его небрежности, оказались неудобоваримыми для европейского желудка.