По всей вероятности, многие из названных выше лиц приобретут привычки или окажутся с характерами совершенно иными, чем те, которые я предположил в них на пути в Унианиембэ. Мы, впрочем, лучше будем в состоянии судить об них, когда доедем до Таборы, где будет сделан генеральный смотр, и будут выслушаны отчеты всех четырех передовых караванов. Всего вообще в экспедиции состоит; три белых, двадцать три солдата, четыре запасных, четыре начальника и пятьдесят три пагасиса, двадцать семь ослов и одна телега; груз состоит из сукон, бус и проволоки, лодочных принадлежностей, палаток, кухонной посуды, лекарств, пороха, дроби, пуль для мушкетов и металлических патронов, инструментов и мелочей, каковы мыло, сахар, чай, кофе, либиховский мясной эстракт, пеммикан, свечи и т. д.,— всего на все 153 вьюка. Для защиты экспедиции имеются: одно ненарезное двуствольное ружье, заряжающееся с казенной части; одна американская уинчестерская винтовка, или «Sixteen-shooter»; одна винтовка Генри, тоже «Sixteen-shooter»; два ружья Итара, и одно Жоселена, заряжающиеся с казенной части; винтовка для охоты за слонами, заряжающаяся пулями в 1/8 фунта; два скорострельных револьвера; двадцать четыре мушкета (кремневых); шесть одноствольных пистолетов; одна секира, две сабли; два кинжала (персидские кёммеры, купленные мною в Ширазе); два лома; два 4-х фунтовых американских топора; двадцать четыре топорика и двадцать четыре мясннх ножа.
Экспедиция была снаряжена весьма тщательно; ни в чем нужном не было недостатка; все было припасено. Ничто не было сделано слишком спешно, а все было куплено, выделано, собрано, составлено с наибольшею скоростью, не во вред обстоятельности заготовления и без денежного ущерба. Если быстрое передвижение в Уджиджи и обратно не удастся, то это может произойти только вследствие какой-нибудь случайности, которой нельзя было предвидеть. Но пока довольно о личном составе экспедиции и ее приготовлениях, покуда не достигнута ее ближайшая цель.
Мы вышли из Багамойо — приманки всех любопытных — с большим эффектом, и вытянулись в линию по узкой аллее почти совершенно темной, благодаря тени, бросаемой двумя параллельными изгородями из мимоз. Все были очень воодушевлены. Солдаты пели, кирангоци заливался нотами вроде глухого мычанья и развевал американский флаг, который гласил всем зевакам: «Вот он, караван Музунгу (белых)!» и мое сердце, я чувствовал это, билось учащенно — чаще даже, чем бы подобало фигуре степенного предводителя каравана. Но я не мог остановить его: весь энтузиазм молодости заговорил во мне назло всем моим прежним путешествиям; пульс бился со всею силою прочного, крепкого здоровья; позади оставались все тревоги, волновавшие меня вот уже более двух месяцев. С этим подлым сыном индуса — Сур Хаджи Паллу — я сказал последнее слово; на мычащую толпу арабов, баниянцев и балучев я бросил последний взгляд; с иезуитами французской миссии я обменялся последними прощаниями; а впереди блестело солнце надежд, в его быстром движении на запад. Кругом было все так изящно. Я видел плодородные поля, веселую зелень, странные деревья — я слышал крик птиц и звуки насекомых, и казалось все они говорили мне: «Наконец-то вы выехали». Что же в таком случае оставалось мне делать, как не обратиться лицом к ясному небу и громко сказать наконец: «Слава тебе, Господи!»
До первого привала Шамба Гонера, отстоящего в 3 1/4 милях, мы достигли через 1 час 30 минут. Первый переезд, «little journey», совершился очень хорошо — впрочем, «относительно», как говорят ирландцы. Мальчик Селим опрокинул повозку всего только три раза. Заиди, солдат, только один раз дал ослу, который вез тюк с моим бельем и ящик с патронами, завалиться в лужу полную самой черной, грязной воды. Белье пришлось выстирать, а ящик с патронами, благодаря моей предусмотрительности, был непромокаемым. Кампа, может быть, и был знаком с искусством управления ослами, но на радостях по поводу отъезда распелся до того, что забыл про трудности, которые должны встретиться животному чистой ослиной породы, например, при выборе себе дороги, а также забыл и то искушение, которое представляет ему возможность забиться в самую глубь маниокового поля; ну, и осел, совершенно незнакомый с обычаем —распространенным между погонщиками ослов — тыкать палкою перед носом животного, и не разумея в каком направлении требуется ему идти в таком случае, во всю прыть пустился бежать по дороге назад, и бежал до тех пор, пока его вьюк не перевесился на одну сторону и не повалил его наземь. Но все это тривиальные случайности; они не имеют никакого значения, и очень естественны в первом переходе по восточной Африке.
VI. Вид Багамойо.
Характеры солдат начали обрисовываться немного яснее. Бомбай оказался честным и верным, но немного наклонным к лени. Уледи больше говорил чем делал; а беглец Фераджи и считавшийся ни к чему не способным. Мабруки оказались людьми верными и твердыми, и они таскали такие вьюки, от одного вида которых стали бы вздыхать мускулистые хамади Стамбула.
Седла оказались превосходными, даже превзошли ожидания. Крепкие пеньковые мешки выдерживали свой 150-фунтовый груз не хуже буйловых шкур, и вьючка и развьючка всякого багажа производилась с систематическою скоростью. Словом, не на что было жаловаться — и успех первого переезда показал, что наш выезд был — все что хотите, только не преждевременный.
Следующие три дня мы употребили на самые последния приготовления к долгому сухопутному путешествию, на предосторожности, которые нужно было принять против грозно приближавшегося времени года — мазики, и, наконец, на изготовление отчетов. Солдаты и пагасисы употребили время на посещение своих друзей женского пола; но про «скандальную хронику» можно умолчать.
Шамба Гонера значит «поле Гонеры». Гонера — зажиточная индейская вдова, дружелюбно расположенная к вазунгу (белым). Она вывозит много сукон, бус и проволоки во внутрь страны, и взамен их привозит много слоновой кости. Дом ее построен по образцу городских домов, т. е. с длинною покатою крышею, с выступающими навесами, дающими прохладную тень, под которою любят отдыхать пагасисы. К востоку и к югу от дома тянутся обработанные поля, снабжающие Багамойо зерновым хлебом восточной Африки — матамою; влево сеется маис и мухого — корень в виде яма, беловатого цвета, называемый иными маниоком; его высушивают и делают из него лепешки, похожия на солдатские сухари. К северу, сейчас за домом, извивается черная рытвина, вроде извилистой канавы, где в более глубоких местах везде держится вода — тинистый притон любителей болот и камышей — «кебоко» или гиппопотамов. Ее берега, густо поросшие низкою вееровидною пальмою, высокими камышами, акациями и тигровою травою, служат убежищем множеству водных птиц, пеликанов и т. д. Пройдя несколько на северо-восток, она сливается с Кингани, которая в четырех милях от дома Гонеры поворачивает на восток и впадает в море. К западу, пройдя милю по обработанным полям, начинаются древния береговые линии, в виде продолговатых параллельных волн, густо поросших лесными травами и болотными камышами. На гребнях этих валов цветут: черное дерево, калябиш и манго.