Дорога, по которой я проходил, не была посещаема раньше ни одним белым человеком. Если мои читатели захотят проследить путь, по которому шли Буртон и Спик, затем Спик и Грант, они увидят большую разницу между моей дорогой и дорогой моих предшественников. На карте Буртона местность, на 5° долготы к западу от Багамойо, совершенно лишена городов, деревень и селений; на моей карте этот недостаток пополнен, и, таким образом, мало-помалу громадное сердце Африки становится более известным. Что бы ни было открыто мною на этой дороге, не известного до сих пор белому человеку, я требую, чтобы меня признали открывшим это немногое. Причина, по которой я делаю это требование, та, что один путешественник в Занзибаре, проживший там несколько лет, старался отговорить меня от путешествия по этой дороге, уверяя, что она лишена всякого интереса, и вся страна хорошо известна. Его мотивы были очень благородны: он хотел, чтобы я поднялся вверх по реке Руфидже, чтобы она сделалась известна географам. Я желал этого тоже от всего сердца, но обстоятельства не позволили мне. Я был послан по поручению, вовсе не как исследователь, и мой долг был как можно быстрее исполнить данное поручение. Если бы это обстоятельство заставило меня идти по хорошо известной дороге, пр которой уже шли раньше три человека, написавших все, что знали об ней, вина была бы не на моей стороне. Но, как я доказал, оно привело меня к новой дороге через совсем неизвестную страну, и тем приятнее это было для меня. Я не пошел по дороге Руфиджи, потому что, по моему мнению, она была непригодна для моих целей, и предпочел путь через Уквере, Уками, Удоэ, Узегугга, Узагара и северную Угого. Результат и время, употребленные мною на дорогу, указали, что я не мог выбрать лучшего пути: это была прямая, западная дорога. На следующий день мы остановились в Кикока; четвертый караван, состоящий только из уаниамуези немало замедлял наше шествие. Его начальник Маганга изобретал различные способы выпрашивать у меня подарки и платье; он стоил мне почти более, чем три остальные начальника вместе, но его усилия не привели ни к чему, кроме обещания с моей стороны дать ему подарок, если он пойдет вперед к Унианиембэ прочистить мне дорогу. 27-го уаниамуезе тронулись, вскоре после них отправились и мы в 7 ч. до полудня. Страна представляла тот же характер, как между Кингани и Кикока — это была лесистая местность, красивая и привлекательная во всех отношениях.

Я поехал вперед в надежде, что представится случай добыть припасов, но я не встретил ни малейшего намека на плоды или дичь. Перед нами к западу простиралась постоянно холмистая местность, то поднимаясь, то опускаясь и образуя параллельные друг другу возвышения, подобно вспаханному полю. На каждом холме была своя группа кустарников или небольшая рощица высоких деревьев, и это однообразие простираюсь вплоть до Розако, наши ближайшей стоянки, где волнистая местность заменилась отдельными возвышениями, покрытыми густымь кустарникомь. На одном из них, поросшем непроницаемым лесом из колючих акаций, стоить Розако, окруженный естественными укреплениями; по соседству, к северу от него, лежит другая деревня, также укрепленная. Между ними пролегает плодородная равнина, орошаемая небольшим источником, в который стекает вода долины и окружающих ее низких холмов.

Розако — пограничная деревня Укуере, а Кинока — северо-западная оконечность Узарамо. Мы вошли в деревню и заняли центральную часть нашими палатками и животными. Начальник деревни принес мне китанде, или квадратную легкую кровать без подзоров, бахрамы и всяких других украшений, во очень удобную и комфортабельную. Животные были немедленно разгружены и отведены кормиться, а люди все до единого занялись укладкой багажа на случай дождя, который во время мазики всегда бывает очень силен и может причинить страшный вред.

Между опытами, которые я хотел сделать в Африке, был опыт с действием хорошей сторожевой собаки на некоторых бесцеремонных людей, которые непременно хотели войти в мою палатку в непоказанный час в портили драгоценные предметы. Но особенно хотелось мне посмотреть, какое впечатление произведет ее лай на могущественных вагого, которые, по словам некоторых арабов, приотворяли дверь палатки и входили к нам, не спросясь, желаем ли мы этого; они смеялись над страхом, который они нам внушают и говорили вам: «хихи, белый человек, я никогда не видал раньше похожого на вас; много ли таких людей как вы? Откуда вы пришли?» Точно так же они брали в руки ваши карманные часы и начинали вас расспрашивать с радостным любопытством: «что это такое, белый человек?» Вы отвечали как можно скорей, что это служит вам, чтобы показывать часы и минуты. Но вагога, гордый своею храбростью и более невежественный чем животное, отвечал с громким хохотом: «о, вы чудак!» или «будьте прокляты за ложь!» Я думал о сторожевой собаке и достал себе отличную в Бомбее, не только ради ее верного товарищества, но и для того чтобы прогонять подобных молодцов.

Вскоре после нашего прибытия в Розако, собака, которую звали Омар, в честь ее турецкого происхождения, исчезла. Она ушла от солдат во время бури и с тех пор не возвращалась. Я послал назад в Кикока Мабруки Буртона, чтобы отыскать ее. На следующее утро, когда мы хотели уже оставлять Розако, верный товарищ возвратился вместе с потерянной собакой, которую он нашел в Кикока.

Перед нашим отъездом на следующее утро Маганга, начальник четвертого каравана, явился ко мне с печальным известием, что трое из его пагасисов больны, и просил меня дать ему немного «dowa» — лекарства. Хотя я не был доктором и не имел никаких сведений в этой профессии, однако всегда носил при себе хорошо снабженную аптечку, без нее не может обойтись ни один путешественник в Африке, она необходима именно для таких случаев, как происшедший теперь со мной. Посетив больных людей Маганга, я нашел, что один страдает воспалением легких, другой мукунгуру (африканская перемежающаяся лихорадка), третий венерической болезнью. Все трое воображали, что умрут и громко кричали: «мама, мама», хотя и были взрослыми людьми. Очевидно, четвертый караван не мог тронуться вместе с нами, и потому, взяв слово с Маганга догнать нас как можно скорее, я отдал приказание выступить одному нашему каравану.

Все места, по которым мы проходили, были совершенно необработаны, за исключением местностей, расположенных около деревень. Страна, простирающаяся между нашими станциями, была так же пустынна, как Сахара, хотя имела более приятный вид. В самом деле, если бы первый человек во времена творения взглянул на мир и заметил красоту места этой части Африки, он не стал бы сожалеть. В густых рощицах, расположенных подобно островкам среди моря зеленой травы, он нашел бы себе убежище от полуденного жара и верное пристанище для себя и жены на время страшной ночи. Утром он мог бы пойти на покатый луг наслаждаться его свежестью и вымыться в одном из многочисленных маленьких источников, протекающих у его ног. Его фруктовый сад дал бы ему все, что нужно; вокруг лежат густые и прохладные леса, а в их чаще можно найти сколько хочешь животных. Каждый день можно пройти по всем направлениям к северу, югу, востоку и западу, и повсюду встретишь ту же самую картину.

Как ни сильно хотелось мне придти скорее в Унианиембэ, но страшное беспокойство за судьбу моего имущества, доверенного четвертому каравану, постоянно мучило меня. Когда я прошел 9 миль, оно достигло такой силы, что я велел остановиться. Место, выбранное для стоянки, было около длинного ручья, очень многоводного во время больших дождей, так как в него стекает вода из двух больших возвышенностей. Едва мы успели расположиться, построить бому т. е. ограду из колючих акаций и других деревьев, поставив их вокруг нашего лагеря, и пустить пастись животных, как наше внимание было привлечено огромным количеством и разнообразием насекомых, которые некоторое время составляли для нас предмет страшного беспокойства, рассеявшегося только после внимательного исследования различных видов.

Охота, устроенная мною за различными видами, была очень интересна, и я расскажу о ней здесь, так как она этого достойна. Я исследовал насекомых с целью определить, не было ли между ними рода Glossina morsitans натуралистов или цеце (называемую тзетце) Ливингстона, Буртона, Куминга и Кирка, укушение которой по их словам, смертельно для лошадей. Я хотел спасти моих двух лошадей, но доктор Кирк с энтузиазмом и уверенностью предсказал им верную смерть от цеце, которая, по его словам, сильно распространена в местности к западу от Багамойо. До этого времени я, пробыв около двух месяцев в восточноп Африке, не видал еще цеце, и мои лошади, вместо того чтобы худеть, что составляет один из симптомов укушения цеце, напротив того сильно поправились. В мою палатку старались проникнуть три различных породы мух, которые согласно пели хором: одна изображала из себя бассо профондо, другая — тенор, третья — слабый контральто. Первый голос принадлежаль прожорливой и яростной мухе, длиною в дюйм, и удивительно кровожадной.

Сильный страх, внушенный уверениями доктора Барса, заставил меня подумать, что это была цеце, и я выбрал ее первую для самого подробного исследования. Я позволи ей сесть на мою фланелевую куртку, которую я носил в лагере запросто. Едва успела она сесть, как задняя часть ее тела приподнялась, голова опустилась, и жало, состоящее из четырех тонких, как волос, остриев, вышло из хоботообразного футляра, в котором было спрятано; затем я немедленно почувствовал боль, как бы от пореза острого ланцета или укола тонкой иголки. Я позволил ей упиваться, хотя мое терпение и интерес натуралиста сильно искушались. Ее отвратительное туловище стало раздуваться от избытка пищи и вскоре сделалась в три раза больше своего прежнего обема; тогда она улетела, по собственному побуждению, нагруженная кровью. Подняв фланелевую куртку, чтобы рассмотреть ранку, из которой пила муха, я увидел ее немного выше левого колена — здесь над укушением была красная опухоль. Рана, после того как я вытер кровь, походила на причиняемую глубоким уколом тонкой иглы. но после отлета мухи, всякая бодь исчевзла. Поймав один экземпляр, я стал сравнивать его с описанием цеце, сделанным Ливингстоном на стр. 56-57 в его «Путешествиях и исследованиях миссионера в южной Африке, (издание Муррея в 1868 г.)» Различий оказалось очень много, и даже таких, которые делали совершенно невозможным предположение, что эта муха была цеце, хотя мои люди единодушно уверяли, что ее укушение смертельно лошадям и ослам. Доктор Ливингстон дал следующее описание цеце: «не больше обыкновенной домашней мухи и темно-бурого цвета, похожого на цвет пчелы. Задняя часть тела покрыта желтыми поперечными полосами. Она имеет особенное, свойственное ей жужжание, и ее укушение смертельно лошадямь, быкам и собакам. На людей и диких животных оно не производит никакого действия. Садясь на руку, она погружает средний из трех щупальцев, на которые разделяется хобот, затем вытаскивает его немного, причем он становится красным, а челюсти приходят в быстрое движение. За укушениемь следует легкое чесоточное раздражение».