Караван же Фаркугара был снабжен мною еще лучше, чем следовало, но, благодаря непроходимой глупости проводника, он, пройдя небольшое пространство, оказался в самом бедственном состоянии. Караван состоял из 23 человек и 10 ослов, навьюченных с 120 доти мерикани и каники, 36 фунтами смешанного бисера и, кроме того, почти 100 доти сукна, которое поручил Фаркугару довести до Унианиембэ. Так как в 120 доти заключается 250 шукка, а на одну шукку средним числом можно приобресть 25 кубаба хлеба, то, считая кубабу обыкновенной порцией каждого человека в сутки, очевидно, как аксиома, что 240 шукка должны были бы хватить на содержание каравана Фаркугара на 8 месяцев, тогда как путешествие мое могло продолжаться не более 120 дней.
Итак, я занялся поверкою имущества третьего каравана, причем с боязнью и трепетом сравнивал оставшиеся вещи со списком вещей выданных каравану при отправлении из Багамойо. Взвешивание, распаковка и упаковка вещей заняла у меня целый час времени. Наконец, после большого труда, я узнал верный убыток экспедиции, понесенный по милости беспечного и слабоумного Фаркугара. В 73 дня он истратил 240 шукка, данные на покупки провизии, кроме этого он начал издерживать тюки, порученные ему довезти до Унианиембэ. Взяв из них 82 доти, он большую часть употребил на свои прихоти, покупая козлиное мясо, яйца и кур, а остальную издержал на наем пагасисов, потому что из 10 ослов у него 9 пало, а десятый совершенно изнурился.
Сравнив расходы третьего каравана с шестым, мною предводительствуемым и состояввших из 43 человек и 17 ослов, на который истрачено 43 доти или 86 шукка в 30 дней, я не мог никогда простить Фаркугара за бессовестную трату драгоценного для нас сукна. «Посади нищего верхом, он и уедет к чёрту» говорит пословица: ее истина доказалась в следующем случае. Для него я дал отличного, выездного занзибарского осла, которого он заездил до смерти, не слезая с него в продолжение целых переходов от одной стоянки до другой; при этом, не умея ездить, он до того ёрзал со стороны на сторону, что спина обратилась в сплошную рану, и несчастное животное издохло в скором времени.
Если бы он всю дорогу до Унианиембэ продолжал вести подобный безумный расход, то много шукка и фунтов бисеру бросилось бы на ветер. Вообще, я был очень доволен и счастлив, нагнав его в Киоро, несмотря на то, что он оказался для меня вредным и даже лишним человеком потому, что ходить он не мог, а повозка при переходе через болото Макаты так испортилась, что не могла выдержать его тучности. В Киоро же на верную смерть оставить его я не решался, но взять на себя обузу и возить такого человека по стране, лишенной повозок, было для меня чрезвычайно затруднительно.
Соединив третий и шестой караваны в один, 11-го мая мы отправились по правому берегу Мукондоквы, через засеянные поля и большую Мукондокскую цепь, значительной высоты; пройдя ее, мы вошли в узкую речную долину.
Пройдя 8 миль от брода Миссонги, мы подошли к другому броду реки Мукондоквы и тут надолго распростились с дорогою Буртона, идущей к проходу Гома по крутым откосам Рубего; наша же дорога шла по правому и левому берегу реки, по стране совершенно противоположной Мукондокской долине и окруженный горными цепями. Плодородную почву, испаряющиеся миазмы, заглушаемые запахом душистых растений, мы променяли на дикую страну алойных и кактусовых растений, и разных других терновых кустов. Вместо одетых деревьями возвышенностей, вместо долин и обработанных полей, всюду встречали мы одни необитаемые пустыни. Вершины холмов не украшались лесистыми венками, повсюду они обнаруживали один камень, выбеленный дождем и солнцем. Когда мы поднялись по значительному скату, темно-серого грунта, то с правой стороны виднелся пик Нгуру, высочайшая из вершин Узагарских гор, а с левой темные воды реки Мукандоквы.
В расстоянии двух миль от последнего брода мы нашли красивый комби расположенный у самой реки, где мы и стали лагерем. Следующее утро, когда караван уже снаряжался в путь, меня уведомили, что «Bane Mdogo» (маленький господин) Шау еще не прибыл с повозкой. Отослав ему в последнюю ночь двух ослов — одного собственно для него, так как он уверял меня в болезни, вследствие которой будто бы не мог идти, и другого — для повозки, я душевно радовался что они скоро догонят нас; однако утром я сильно разочаровался, узнав, что Шау еще не было; и вот, благодаря его неисправности, мы должны были пробыть в беэлюдной пустыне несколько лишних часов. Не медля ни минуты, я послал к нему Цаупере, мгванайского воина, с следующей запиской. «По получении этой записки, бросайте как можно скорее повозку и все вьючные седла в ближайший овраг, рытвину или реку, и, не теряя ни минуты, спешите к нам Бога ради, потому что иначе нам придется умереть здесь с голоду!»
Напрасно ждал я Шау час, два, три и четыре; наконец, терпение мое истощилось, и я решил ехать к нему навстречу, чтобы поторопить его. Отъехав 1/4 мили от брода, я встретил наконец авангард отряда Шау, состоявший из сильного и дюжого Чаупере. Вообразите себе мое удивление! Он нес на своих здоровых плечах всю разобранную повозку: колеса, оглобли, ось, корпус и остальные ее части. Вероятно, Шау хотел сделать опыт, как легче тащить повозку — на плечах или по земле покрытой высоким тростником. За авангардом следовал на осле сам Шау, но такою ленивою поступью, что я пришел в крайнее сомнение, кто скорее уснет: животное или седок? Далеко позади шли, по примеру своего начальника, едва передвигая ноги, несколько пагасисов; весь отряд Шау был растянут до такой безобразной степени, что громкий его голос, который он обыкновенно принимал, когда командовал, не долетал до слуха разъединенных частей. При виде такого безобразного шествия я не стерпел и резко упрекнул Шау в беспечности и бестолковости. Он обиделся моим выговором и начал уверять меня, что устроил все даже лучше, чем мог, но что я не замечаю его беспримерной старательности и необыкновенного трудолюбия. Тут я заметил ему его слишком торжественную поступь, с которою он выступает на осле в центре своего разбросанного отряда, которая нисколько не доказывает особенного, с его стороны, старания; затем я попросил его, если он не желает расстаться со своею величавою поступью и ускорить шаг почти уснувшего осла, сойти с него и позволить отослать его вперед в лагерь, чтобы успеть навьючить для предстоящего похода. Это предложение произвело на Шау магическое действие: он так погнал своего осла, что далеко оставил не только свой отряд, но даже и меня, и прибыл в лагерь раньше всех.
Через несколько времени, сделав различные приготовления, мы отправились в дальнейший путь. В 3 часа караван пересек Мукондокву, я определил здесь ее течение и направление, после чего убедился, что она берет свое начало из горной цепи, лежащей почти в сорока милях севернее пика Нгуру. Тах как с этого места дорога наша шла на западо-северо-запад, то и расходилась с рекою.
14-го числа, после семимильного похода через каменистые и песчаные холмы, однообразный и печальный вид которых наводил на нас неотвязчивую скуку, открылась нашим глазам сероватая плоскость озера Угомбо. Оно омывало подошву холма, с вершины которого мы любовались на открывшуюся нам картину, которую нельзя было назвать ни прекрасною, ни милою, но скорее освежающею, потому что она давала главам нашим, утомленным однообразным и печальным видом пройденных холмов, приятное отдохновение. Окрестности озера были настолько просты, что не могли возбудить в нас решительно никакого восторга: здесь не возвышались величественные горы, не видно было прелестных долин, возвышенностей и равнин. В западной части озера возвышался на 1000 футов над его уровнем только один темно-сероватый пик Угомбо, именем которого названо озеро. Остальные окрестности были просты до невероятия, на зато разнообразны, что много возвышало всю картину в наших глазах. Параллельно северному берегу озера, в расстоянии от него в одной миле, тянулась невысокая, неправильная цепь гор; на запад расстилалась некрасивая равнина, идущая по направлению к горам Мпвапва и Маренго Мкали, скрытым темно-голубым туманом и едва различаемым вдали. Взоры наши, давно утомленные обширной, темно-бурой равниной, с удовольствием обратились к серым водам озера. Очертание его походило на контур английских берегов близ Валлиса; западная часть, в которой играло множество гиппопотамов, очень походила на Нортумберланд; северный берег озера в миниатюре представлял берег Англии, тянущийся вдоль немецкого моря и изрезанный резкими извилинами; восточный же берег, довольно длинный, представляет совершенную копию английского берега от Кента до Корнваллиса.