Бирон, самоуверенный как всегда, выступал гордо и смело, но увы, недолго длилось его регентство. В один прекрасный день, совершенно неожиданно для нашего высокого сановника, во дворец его ворвалась рота гренадер, подосланная славным победителем турок, генералом Минихом, вытащила своего повелительного правителя и высокую супругу из постели и после должных назиданий отправили герцогскую чету в Шлиссельбург, где и заточили их в крепости. Испуганная герцогиня выбросилась было в одном ночном одеянии из окна, но завязла в снегу и замерзла бы здесь несомненно, если б не подоспели к ней на помощь солдаты и не извлекли ее из её критического положения.
После недолгого предварительного заключения, без разбора и суда, Бироны были сосланы в Сибирь, и бразды правления были переданы по-прежнему всё еще влиятельными мужами, Минихом и Остерманом, матери царя-младенца, Анне Карловне, которая и была официально объявлена регентшей России.
Первое, чем эта мудрая правительница себя отрекомендовала, было возвращение к высочайшему двору саксонского посланника, графа Линара, с которым она поддерживала любовную связь и которого по настоянию предшественницы её, Анны Иоанновны, от двора отозвали. Но чтобы эта связь уже не больно мозолила глаза прозорливых верноподданных, Анна, как это практиковалось и до неё, помолвила Линара со своей гоф-дамой фон Менгден, крайне пошлой и тупой женщиной, которая тем не менее сумела поставить себя на такую высоту, что и регентша, со всей своей вышей властью, как марионетка, плясала по её желанию. Об Анне упомянем еще парою слов то, что о ней заповедано нам историками, не дрожавшими пред цензорами. Эта женщина, мегера в полном смысле слова, тупая, грубая, распущенная, хуже последней проститутки, целыми днями, немытая и нечесанная, валялась на турецком диване и исполняла обязанности регентши только лишь на бумаге, нередко в бессознательном состоянии подписывая документы самой первой важности.
Но Россия, видавшая всевозможные напасти, переносила безропотно и это тяжкое испытание, и многие считали даже, что «новый курс», говоря словами императора Вильгельма, куда сноснее прежнего, бироновского.
Разумеется и теперь во главе стояли те же титаны Остерман и Миних, отец же Ивана, шестого по порядку, брауншвейгец Антон-Ульрих, представлявший собой политический нуль, смотрел издалека на то, что происходило кругом, и молил Бога, чтобы всё это длилось как можно дольше, а о чём другом он не задумывался.
Дружно и довольно согласно работала эта удалая пара, загребая в свою казну всё, кто попадалось на пути, но вдруг и между ними произошел разлад. Кто сильнее? — было и тут вопросом, и России пришлось еще раз пережить политический кризис, сотый или тысячный по своему порядку.
Остерман приложил все старания на то, чтобы отнять у Миниха командование войсками, так как иначе угрожала ему опасность попасть туда же, где жила и здравствовала семья герцога Курляндии, — и вот наконец он этого добился: Миниха под благовидным предлогом перевели в другое ведомство, а командование войсками — в другие руки. Оскорбленный или вернее обессиленный таким образом Миних подал в отставку.
Итак путь для Остермана был свободен, и на небосклоне долгое время не было ни одной тучки, которой следовало опасаться. Меньшикова, Долгоруких, Бирона и Миниха и др. давно уже не было среди оппозиционеров, один за другим пали эти вельможи, и Остерман имел повод ликовать и радоваться своему успеху. Теперь он знал чем обеспечить себе долгие дни и счастливый закат жизни с такой богатой программой, и его первым шагом к достижению этого рая было во чтобы то ни стало возвести Анну Карловну на престол, лишив царя-младенца раз-навсегда каких бы то ни было притязаний или прав на царственный венец. Но что за цель имел при этом тщеславный и эгоистичный премьер-министр? Или по его мнению эта княгиня была наделена дарованиями и нравственной силой, необходимыми для правления страной и ношения императорской короны, и она именно, а никто другой, обладала этими царственными качествами? Нет, в этом не была суть, и если Остерман выбрал Анну Карловну в правительницы, то руководствовался при этом совершенно другими соображениями. Он отлично знал умственные и нравственные качества своего высокого протеже и, возведя Анну на престол, бразды правления, по его соображению, должны были перейти совсем в его руки, так как Анна Карловна, никому не обязанная в ответе, отдалась бы всецело своим низким страстям и разнузданности. Единственный член царственной семьи, имевший еще значение для Остермана, это Елизавета Петровна, которая в таких случаях постоянно появлялась на сцене и представляла собою затруднения для претендентов на славный российский престол, который должен был быть теперь упрочен за Елизаветой; а поэтому Остерман рассчитывал выдать ее замуж (за кого, за кого ее только не прочили, а она всё оставалась старой девой!) за брата Антона-Ульриха, герцога Людвига-Эрнста Брауншвейгского. А совершив это, имелось в виду назначить молодого супруга преемником Бирона, поручив ему управление Курляндией и поселив таким образом опасного соперника вдали от Петербурга, в Митаве.
Но замыслы и проекты находчивого немца не совсем-то пришлись по сердцу заочно нареченной невесте. Ее занимали в ту пору планы куда интереснее и ей улыбалась куда лучшая жизнь, стоило ей только согласиться на предложение Надира, шаха персов. Крайне курьёзно, но действительно правда, что шах просил чрез своего чрезвычайно уполномоченного руки этой старой девы. Это было в 1741 г. Посланник восточного властелина явился в далекую северную столицу с 14-ю слонами и 3000 сопровождавшими его. Слонов слал влюбленный персианин в подарок и назначил 9-ть из них императору Ивану, 4-х своей возлюбленной и только одного императрице-регентше, за что последняя была крайне в претензии на Надира. Шах велел заявить в Петербурге, что он, получив Елизавету в жены, согласен изменить вере своих праотцев и, став сам христианином, хотел привести в христианство и своих долгополых подданных, лишь бы только отдали ему дочь великого царя Петра в премьер-султанши его гарема.
Со всем этим Елизавета была согласна и находила свою будущую роль крайне интересной. Быть султаншей такого богатого края, как Персия, щекотало её самолюбие, к тому же и жизнь в совершенно новых условиях, среди евнухов и пр. казалась ей весьма заманчивой. Но увы! беспощадный Остерман судил иначе. По его политическим и дипломатическим соображениям этот брак не был бы столь важен, как предложенный им, и вот, чтобы покончить с персидским шахом, Остерман пускает свои руки в ход и начинает прямо с того, что лишает главным образом заинтересованное в этой истории лицо — Елизавету — возможности свидеться и сговориться с чрезвычайным посланником с далекого востока. Глубоко обиженный перс покатил в свою благодатную сторонушку с пустыми руками, а царственному гарему по-прежнему приходилось оставаться без православной красавицы.