Она закрыла ему рот рукою. Ее удивительные глаза изменили свое выражение; их таинственная глубина как бы подернулась завесой, и дрожавшие на дне ее огоньки потухли. Они смотрели спокойно и серьезно.
- Нельзя так безумствовать, - сказала она. - Любовь женщины - не награда. Это свободный и обоюдный дар.
Ее выговор немного отрезвил Андрея, но только на минуту.
- Ты права; ты всегда права, моя дорогая. Но тем более должен я быть тебе благодарен. Я бы воспевал тебя в песнях, как это делали старинные трубадуры*, если б только умел сочинять такие песни.
* Трубадур - средневековый французский певец-поэт.
- Мой трубадур, - сказала она улыбаясь, - что бы сказали наши революционеры, если б они услыхали, что Андрей Кожухов - непреклонный, суровый Кожухов - предается таким излияниям?
- Что ж, они бы только больше уверовали в меня, если знают толк в людях, - с живостью отвечал Андрей. - Поверь мне, только прирожденный трус боится, что в решительный момент его жизни любовь к женщине может парализовать его силы. Они найдут меня готовым, когда мой час пробьет. И ты, моя ненаглядная, не правда ли, ты скажешь, как та дева-черкешенка:
Мой милый, смелее вверяйся ты року!
- Постараюсь, - ответила она с бледной улыбкой, любуясь поднятым к ней счастливым и смелым лицом Андрея.
Никогда еще он не был ей так дорог, никогда еще она так не гордилась его любовью. Но возможность потерять его - эта возможность, которую она до сих пор допускала, не веря в нее, - теперь предстала в ее уме во всей страшной реальности.