- Ну, а как подсудимые? - спросил Андрей, переходя к более интересной теме.
- Ксения говорит, что они все время разговаривали между собою и на суд почти не обращали внимания. Только раз они взволновались и протестовали.
Заика передал затем, что взволновали подсудимых грязные клеветы, которые прокуратура сочла долгом взвести на подсудимых, в особенности на трех женщин. Он не мог рассказать всего, так как сам не был на суде, а кузина многое пропустила в своем рассказе. Но и переданного было достаточно, чтобы привести в бешенство Ватажко.
- Негодяй! - вскочил он, сжимая кулаки. - Хотелось бы мне, чтобы он попался мне под бомбу!
Но ни один мускул не дрогнул на лице его старшего товарища.
- Что это вы, друг? - спросил он. - Разве вы ожидали от них чего-нибудь иного?
- Нет, но это уже слишком! - возразил Ватажко. - Мясники и те не бросают грязью в животное, которое они ведут на убой.
- На то они и мясники, а это царские опричники, - заметил Андрей. - За хорошие оклады да чины они с родной матери шкуру сдерут.
- Да нет, я все-таки не верю, что приговорят всех шестерых. Трое ведь ровно ничего не сделали! - продолжал Ватажко цепляться за последний луч надежды.
- Наивный же вы, видно, человек, - иронически заметил Заика. Серые глаза его вспыхнули и заискрились. Он устремил их на минуту на юношу и затем презрительно отвернулся. И его жена ровно ничего не сделала, но ее увезли от него и держали в тюрьме, пока она не помешалась и не зарезалась в припадке безумия осколком разбитого стакана. Малодушные надежды Ватажко на человеческие чувства со стороны власти возбуждали в нем негодование, умеряемое лишь презрением.