Он шел долго, часа два. Лесок сменился полями.
Потом опять пошел лес. Он освободился от своего сака, забросив его в лесную чащу. Теперь не особенно внимательный наблюдатель мог бы принять его за дворового без места, идущего по бедности на своих на двух искать куда-нибудь счастья. Вид у него был, во всяком случае, достаточно унылый. Он сильно проголодался, и усталость вместе с бессонницей начинали брать свое.
Но это его не смущапо. Гораздо более смущало его то, что по временам ноги его ни с того ни с сего подгибались, точно кто-то толкал его под колени. Очевидно, его отчаянный прыжок не обошелся ему даром.
Однако он все шел и шел вперед. Лес становился гуще и мало-помалу менялся. Чаще и чаще стали попадаться хвойные деревья, и мало-помалу лес перешел в темный еловый бор. Вековые деревья нависали своими ветвями над дорогою. В глубине, куда не достигал глаз, виднелась длинная анфилада стройных красноватых колонн. Мягкая, рыхлая, лишенная травы земля была покрыта, как войлоком, сплошным слоем светлопалевых старых хвои, которые, казалось, сами светились нежным, мягким светом, придававшим какую-то таинственность храма этим глубоким темным сводам.
Едва переступая утомленными ногами, молодой беглец плелся вперед, не обращая внимания на окружающее, как вдруг горизонт просветлел, лес расступился, и он увидел перед собою всю залитую косыми лучами, огромную поверхность воды, тихую, как озеро в безветренный день.
То была Волга-матушка, великая русская река, которую он так любил и на которой прошло его детство.
Дорога круто сворачивала направо вдоль реки.
Молодой человек приободрился и пошел по берегу:
теперь он знал наверное, что встретит жилье, людей, а с ними, надеялся, и помощь.
На противоположном берегу, точно игрушка, виднелась деревенька.