Галя вырвала у него руку и настойчиво, почти сердито повторила свой вопрос:
– Зачем ты приходил?
– Чего спрашиваешь? – сказал Павел упавшим голосом. – Разве ты не видишь, что я только и живу, когда тебя увижу.
Она ничего не сказала и стояла, опустив глаза, в выжидательной позе. Тени от ее ресниц падали на ее бледные щеки.
– Не пойдешь за Панаса? – спросил Павел робко.
– А пойду, коли тато велит, – отвечала девушка, встряхнувшись. – Как мне за тебя идти, за нехристя? Ведь вы все от креста отреклись.
– Галя, грех тебе это говорить. Мы – нехристи! Мы – отреклись от креста! Когда мы только и думаем, чтоб взять на себя его крест и идти по стезям, которые он нам указует, – проговорил Павел, переходя, незаметно для самого себя, в тон проповедника.
– Уж я этого не знаю, – сказала Галя, махнув рукою. – Я не поп. А что я знаю, это то, что ты меня не любишь. Если бы любил, то не променял бы на Лукьяна со штундою. И чего тебе было так торопиться? – продолжала она с запальчивостью искреннего убеждения. – Коли тебе так хотелось в штунду, подождал бы. Чего тебе стоило? Мы бы повенчались, а там ты бы перешел в какую, хочешь веру. Не развенчали бы уж тогда. А теперь… – в голосе ее послышались слезы.
Слова эти показались Павлу кощунством. Для него обращение в новую веру было внезапным просветлением, порывом души, откровением свыше. Поступать, как говорила Галя, значило бы торговаться, сквалыжничать, мошенничать с Богом. Он не мог об этом и подумать. Но как объяснить ей это?
– Ты не знаешь, что говоришь, Галя моя, и как ты меня мучишь, – проговорил он грустно.