– Ох, не любим мы этого, – поморщившись, сказал "милый человек". – Потом целую неделю еда в рот не идет, как насмотришься это, как вы живого человека кромсаете.
По бедности помещения при больнице не было операционной комнаты, так что самые тяжелые операции производились в камерах же, на глазах больных.
– Добро бы еще свой брат, христианин, – сердито проговорил рыжий рыбник, которому вырезали недавно шишку на шее. – А то терпи из-за бусурмана. И как это его с христианами вместе положили?
– А чем же он тебя хуже, дядя, что ты так на него взъелся? – спросил "милый человек".
– Чем хуже? – обиделся рыбник. – Штундарь ведь он, сказывают. От Христа отрекся. Вот хоть Семеныча спроси, – обратился он к фельдшеру.
Семенычу не удалось принять участия в теологическом разговоре, потому что его отозвали к доктору. Вернувшись, он успокоил палату, сообщивши, что оперировать новоприбывшего не будут.
– Что так?
– Да плох совсем. Лихорадка, да и ослаб. Все равно не выживет. Так чего же напрасно беспокойство делать?
Все это говорилось громко и откровенно, с мужицким презрением к смерти, которую всякий встречает запросто, ожидая того же и от других.
Лукьян слышал, хотя и смутно. В ушах у него шумело, и всё – слова, люди, предметы – смешивались в его мозгу в какую-то хаотическую массу.