– Не смущайся, – сказал он. – Ты поднимешь этот крест и понесешь его во славу Божию. Мой час близок, и мнится мне, что мрак грядущего раздвинулся передо мной. Я вижу твой путь, усеянный терниями, и вижу твой конец. Ты сподобишься умереть, как и я, за веру, замученный от рук идолопоклонников.
Голос Лукьяна стал тверд и звучен. В лице и во всей фигуре было что-то торжественное и пророческое.
Павел упал на колени, и Лукьян положил ему на голову руку, которая на этот раз была так же тверда, как и его голос.
Это было торжественное посвящение, которое молодой штундист принимал с умилением и радостью.
– А теперь прощай! – сказал Лукьян. – Оставь меня одного. Я хочу помолиться за себя и за всех.
Он обвел глазами толпу, теснившуюся у его постели.
Павел поцеловал его руку и встал. В палате произошло неописанное волнение. Одни бросились целовать руку Лукьяна. Другие прикасались к его постели. Третьи обнимали Павла.
Валериан стоял в стороне и с грустью смотрел на эту сцену. Он был тоже потрясен, но иначе: эта сцена казалась ему взрывом дикого фанатизма, бессмысленной тратой духовной энергии, которая могла бы пойти на что-нибудь лучшее.
Со вздохом он ушел из комнаты.
В ту же ночь Лукьяна не стало.