Она сказала это так ласково и даже радостно, что у толпы окончательно пропало все ее буйное настроение. Люди стали с любопытством посматривать друг на друга и на Павла с Ульяной, ожидая разъяснения загадки.
– Что, аль взаправду в христианскую веру снова поворотить хочешь? – спросил нерешительным тоном Кузька. – Прежде гужом не затащишь, а теперь вдруг сам.
– Не дивитесь, братья, и не соблазняйтесь. Не повернулся я от своей веры, а было мне слово такое: "Не уничижай веру братьев твоих и не возносись". Идите все в церковь. Мнится мне, что там сегодня Господь явит десницу свою.
Ульяна заперла дом и, поклонившись толпе на три стороны, ушла вместе с сыном на деревню скликать своих на собрание к Кондратию.
Постояв и покалякав некоторое время, народ стал расходиться.
Павел с матерью обходили тем временем штундистские избы. Это было настоящее триумфальное шествие. Появление Павла, после всех толков о нем, возбуждало в первую минуту недоумевающее удивление. Но двух слов Павла или Ульяны было достаточно, чтобы превратить его в живую радость.
"Пропадал и нашелся!"
"Мертв был и воскрес!"
Когда народ собрался к Кондратию, решать уже было нечего: все уже согласились единодушно поступить так, как говорил Павел, которому это решение было открыто свыше.
Выходя из избы Кондратия, Павел с Ульяной наткнулись на толпу, предводимую старостой Савелием, которая возвращалась с Лукьяновского поселка. Там дело не обошлось так мирно, как в самой Маковеевке. Впереди, рядом с Савелием, шел Демьян, весь растерзанный, без шапки, с кровавыми подтеками на лице. Руки его были связаны сзади кушаком, за концы которого держали его два мужика. Он упирался, как бык, и видно было, что кто-то, не видный за его спиной, подталкивал его сзади.