– Отстань, свиное ухо! – огрызался рыжий.
Он поднял нож, спрятал его за голенище и ограничился уже одной руганью. Вскоре все затихло. Слышался только в разных углах храп арестантов да мерное падение капли с холодного отпотевшего потолка. А снаружи выл дьявольскими голосами страшный буран.
Темнота сгущалась. Лампочка еле мерцала, не имея уже силы вспыхивать. Все спало. Не спала только Галя. Считая минуты, она сидела на нарах, не спуская глаз с ребенка, лежавшего у нее на коленях. То ей казалось, что он помирает, и ей хотелось поднять шум и нести его снова к доктору. То она уверяла себя, что он спокойно спит, и она боялась пошевельнуться, чтобы не потревожить его.
Вдруг мальчик заметался и жалобно вскрикнул. Лизавета проснулась и, подняв голову, взглянула на ребенка.
– Помирает, – хладнокровно сказала она.
– Неправда, Бог не допустит. Грех вам это говорить, – твердила Галя.
Ребенок весь вздрогнул, точно электрическая искра пробежала по его маленькому телу. Потом он вытянулся и перестал шевелиться.
– Вот ему и лучше, – сказала Галя.
Лампочка вспыхнула в последний раз и потухла, наполнив воздух удушливым смрадом. В камере воцарился абсолютный мрак. Ребенок лежал бездыханный на руках матери. Едва зажженная и не успевшая разгореться жизнь потухла в темноте, как эта несчастная лампочка.
– Ну вот нам опять лучше. Вот мы и уснули, – причитала мать, укачивая быстро костеневшее тело. Она приложилась губами к маленькому личику. Оно было холодно, как лед.