Она показалась на пороге с деревянной чашкой, в которой лежал небольшой кусочек сота и ломоть мягкого, свежеиспеченного хлеба. Она поставила все на стол молча, с безответным видом умной бабы, которая знает свое место и умеет себя вести при чужих.
– А что, Параска, ведь мед хоть куда. Лучше прошлогоднего, – сказал Лукьян.
– Мед хорош, что и говорить,- отвечала она сдержанно и, поклонившись гостю в пояс, прибавила:
– Откушайте, милости просим.
Она подошла к люльке. Ребенок крепко спал, раскинувши ручонки и раскрыв мягкий беззубый ротик, и, к счастью своему, не нуждался в заботах деда. Параска задернула платок от мух и скромно вышла.
Лукьян выждал, пока шаги ее смолкли, и сказал с добродушной улыбкой:
– Досталось мне от нее за коня, а за иконщика досталось бы и того больше… Ну вот, захожу это я в лавку,- продолжал он прерванный рассказ, – и вижу: молодой парень, так лет тридцати, не из наших мест, москвич. Белокурый, и такое у него лицо умильное, вот хоть сейчас с него икону пиши. И так это я его полюбил сразу, точно он мне брат родной. Поздоровались, честь честью.
– Что, – говорю, – иконы продаете?
– Не продаю, а меняю, – говорит, он таково с сердцем. – Старый ты, – говорит, – человек, а не знаешь, что про иконы так не говорят.
Обидел это я его, значит, невзначай. Я-то догадался тут, да свое мекаю.