Но Охрим его не слушал. Вид Ярины раззадорил, его и лишил его обычного самообладания.
– Ну, так как же? – проговорил он, не выдержав роли, хотя он и знал, что каждое слово, выскочившее из-под его седых усов, обойдется ему по крайней мере в пару волов.
"Пересидел меня, толстый кабан!" – выругался он мысленно.
Но делать было нечего. Слово не воробей: вылетит, не поймаешь.
– Так как же, Карпий Петрович? – чистосердечно повторил Охрим.
– Что ж, я рад, Охрим Моисеич. Да вот приданое того…
– Скажите ж, Карпий Петрович, что вы положите, – доверчиво спросил Охрим.
– Гм, это надо подумать, – отвечал Карпий и, вынув трубку, стал набивать ее табаком.
Охрим тоже закурил.
– Плахту новую, да еще плахту, да третью с голубыми разводами, да безрукавок две, полотна пять кусков… – Карпий стал подробно перечислять гардероб дочки.