— Предпочитаю по этому вопросу не высказываться. Могут получиться осложнения.
До чего им всем хорошо!
— Если не возражаете, я еще кусочек съем, — придвигая к себе коврижку, говорит Фернан; он чувствует себя у Буваров, как дома.
— Не хватало еще, чтобы ты стеснялся! — отвечает Жером и, возвращаясь к своей мысли, добавляет: — Я лично так считаю: если муж с женой любят друг друга, у них должны быть дети. Иначе это просто выкрутасы, буржуйские штучки. Я не говорю о тех случаях, когда жить не на что… Не к чему плодить детей, чтобы они голодали. Но — хотите верьте, хотите нет — я-то знаю, что влечет за собой рождение ребенка. Значит, тут чувство сильнее всяких материальных соображений. Сколько ни подсчитывай, ни пересчитывай, — все равно при нашей жизни еще один ребенок — катастрофа. И все-таки каждый раз сердце одерживает верх. А потом оно по-своему продолжает свое дело. Все как-то устраивалось, улаживалось. Если есть у человека сердце, оно служит вроде как громоотводом: все самое худшее, что можно было себе представить, проходит мимо тебя. Мои дочки родились в такие годы, когда я либо побеждал жизнь, либо сражался с нею. Каждая из моих девочек — победа. Вот эта — Народный фронт!
Все смотрят на Алину, и она краснеет.
— Ты не устала? Иди-ка, ложись, — говорит мать, гладя ее иссиня-черные, гладко зачесанные назад волосы.
— Что ты, мама! — вся вспыхнув, смущенно отвечает Алина. — И зачем это матери вздумалось говорить с нею, как с маленькой, да еще при гостях?
У Мишеля тоже разливается по лицу краска.
— Если я вас правильно понимаю, Жером, — говорит Фернан, уплетая коврижку, — вы нас поучаете?
— Что же из этого? — отвечает Бувар. — Ты не думай, глупыш, будто молодые знают о любви больше стариков.