Они собрались в столовой пивной «Промочи глотку», как было условлено после сорванного собрания. Стараясь сбить шпиков со следа, чтобы они как можно позже пронюхали о совещании, Анри, Робер, Макс, Клебер, Франкер и еще несколько человек пришли сюда поодиночке, окольными путями. Вообще-то собрание продлится не больше десяти минут. Сейчас не до речей. Здесь хоть можно будет спокойно обсудить, как поступать дальше, распределить между собой задания, собраться с мыслями…
Но хозяйка пивной уже вытащила на середину комнаты старый круглый стол на колесиках, раздвинула его и постелила совершенно новую, приятно пахнущую клеенку в больших желтых и красных цветах.
Эта столовая напоминала ту бутафорскую столовую у Констанс, где происходило заседание железнодорожников. Здесь тоже никогда не едят. Столовая служит главным образом для таких вот собраний, как сейчас, которые тоже нельзя назвать настоящими. От общего зала пивной комната отделена застекленной дверью с занавесками, севшими от стирок. Судя по шуму, пивная быстро заполняется. Время от времени кто-нибудь из посетителей приподнимает занавесочку и тут же ее опускает. Верно, хозяйка из-за стойки останавливает:
— Туда нельзя, там занято.
Чтобы попасть в уборную, надо пройти через столовую. А когда там происходят совещания, как сейчас например, посетители вынуждены терпеть или выходить на улицу. Словом, столовая пользуется неким правом экстерриториальности. Она уже как бы не имеет отношения к пивной. Во время заседаний даже хозяйка никогда не входит сюда, чтобы предложить посетителям чего-нибудь выпить. Как-то ее дочка, которая еще не разбирается в этих вещах, продолжала убирать посуду в буфет, когда в комнате началось собрание — вернее, товарищи просто хотели посоветоваться о некоторых вещах, которые не к чему было немедленно разглашать. Девочку попросили, правда очень вежливо, удалиться. Она была возмущена, а хозяйка — ничуть. Конечно, она у себя дома, это ясно, но и товарищей она не могла осуждать.
Вообще здесь можно побыть хоть минутку в спокойной обстановке. Садиться, пожалуй, не стоит, сел один Клебер — он примчался из Местного объединения и еле переводит дух.
— Так вот, товарищи, — начинает Анри, — есть вещи, о которых даже нет нужды говорить. Во всяком случае, скажу только одно: мы должны быть на высоте! Неужели мы, коммунисты, окажемся небоеспособными?
И отвечая на свой вопрос, он пожимает плечами и кладет на стол сжатый кулак. Да, именно кладет кулак, делая над собой усилие, чтобы не стукнуть по столу. И говорит он тоже сдерживаясь, стараясь не впадать в пафос, даже понизив голос. И как раз это-то и действует больше всего.
— Боже мой, боже мой! — не выдерживает Робер, хлопая себя по колену, и восклицает, словно говоря сам с собой: — Был бы я в городе! И как мне только в голову взбрело уехать в такой момент!
Анри заставляет себя молчать и бросает быстрый взгляд на окружающих, советуя им тоже не вмешиваться. Будет в сто раз лучше, если товарищ сам до конца осознает свою вину и найдет, как ее исправить. Особенно для такого, как Робер. Видно, он сейчас здорово потрясен, если у него могли вырваться такие слова…