— Наши.
— Серьезно ранен?
— Его несли на руках.
Достается всегда одним и тем же. Именно тем, у кого душа нараспашку, у кого сердце — словно на ладони, доверчиво протянуто: Валяй! Валяй! Бей, если у тебя хватает совести! Ну, а какая совесть у охранников? Что уж тут говорить!
— Давайте «Марсельезу»! — предлагает Поль.
И двести голосов, как один, запевают «Марсельезу». Вначале голоса неуверенно взбираются вверх, поддерживая друг друга, — как строится пирамида, — а затем равновесие найдено и ввысь, к самому небу, несется мощный голос толпы.
Хотя Поль говорил обычным голосом, не повышая тона, но его услышали все двести человек — как те, что стояли рядом, так и самые дальние ряды.
На нас тиранов рать идет!..
Один из шоферов даже выключил мотор. Пение «Марсельезы» — все равно, что минута молчания. Когда ее кончают петь, наступает тишина, все как-то замирают, не двигаются, молчат. Так и сейчас. Пожалуй, теперь это даже заметнее, чем всегда. Да, сейчас это особенно заметно.
— Деревенские — по автобусам! — командует Поль.