Тем временем итальянец сунул свой белый флаг в карман и не спеша удалился.
— Они ведут войну по всем правилам, — сказал Норсмор. — Они все джентльмены и солдаты. По правде сказать, мне бы очень хотелось поменяться с ними ролями — мне и вам, Фрэнк, и вам тоже, милая моя барышня, — и предоставить защиту вот этого создания, — он указал на постель, — кому-нибудь другому. Да-да, не прикидывайтесь возмущенными! Все мы на пороге того, что называется вечностью, а могли бы еще выпрыгнуть, пока есть время. Что касается меня, то если бы я Мог сначала задушить Хеддлстона, а потом обнять Клару, я с радостью, гордясь собой, пошел бы на смерть.
Он захохотал громко и продолжительно, и я испугался, что рассудок его не выдержал напряжения, потому что даже в лучшие дни он смеялся редко и сдержанно.
— Ну, Фрэнк, — сказал он, когда веселье его слегка улеглось. — Вот вам моя рука. Прощайте, счастливого пути!
Потом, видя, что я возмущен его поведением и стою словно оцепенелый, загораживая от него Клару, он продолжал:
— Ну не злитесь так, дружище! Что же, вы собираетесь и умирать со всеми вашими церемониями и ужимками светского человека?
Я отвернулся, охваченный презрением, которого и не думал скрывать.
— Ну как вам угодно, — сказал он. — Ханжой вы жили, ханжой и умрете.
С этими словами он уселся в кресло, положив ружье на колени, и для развлечения стал щелкать затвором, но я видел, что этот взрыв легкомыслия — единственный у него на моей памяти — уже окончился и его сменило угрюмое и злобное настроение.
За это время осаждающие могли бы ворваться в дом и застать нас врасплох; в самом деле, мы совсем забыли об угрожавшей нам опасности. Но тут раздался крик мистера Хеддлстона, и он спрыгнул с кровати.