Мать показалась Винсенту еще более бодрой и обаятельной, чем раньше. С возрастом она не высохла и не ссутулилась, а, напротив, словно распрямилась. Улыбка, затаившаяся в морщинах ее лица около ноздрей в губ, словно бы заранее прощала людям все ошибки и промахи, а большое, широкое, доброе лицо было всегда открыто навстречу красоте земли.
Несколько дней все семейство пичкало Винсента едой в всячески опекало его, невзирая на то, что он приехал с пустым кошельком и без всяких видов на будущее. Винсент бродил по вересковым пустошам, среди которых были разбросаны крытые соломой домики, глядя на лесорубов, хлопотавших около поваленного сосняка, лениво прогуливался по дороге до Розендала, мимо Протестантского подворья, напротив которого на лугу стояла мельница и зеленели на кладбище густые вязы. Боринаж уходил все дальше в прошлое, здоровье Винсента крепло, силы возвращались, и вскоре его вновь потянуло к работе.
Однажды ранним дождливым утром Анна—Корнелия спустилась в кухню и увидела, что печь уже докрасна раскалилась, а около нее, поставив ноги на решетку, сидит Винсент – на коленях у него лежала почти готовая копия картины «В часы труда».
– А, это ты, сынок! Доброе утро, – с удивлением сказала Анна– Корнелия.
– Доброе утро, мама. – Винсент ласково поцеловал ее в щеку.
– Что ты встал сегодня так рано, Винсент?
– Мне захотелось поработать, мама.
– Поработать?
Анна—Корнелия поглядела сначала на рисунок, потом на горящую печь.
– Ты хочешь сказать, что решил растопить печь. Но тебе не стоило беспокоиться из—за этого.