Он швырнул гипсовую ногу в ведро с углем, и она разлетелась на тысячу осколков.
– Не говорите мне больше о гипсах, я не хочу и слышать о них. Я буду рисовать с гипсов, когда на свете не останется ни одной живой ноги или руки, но не раньше!
– Ну что ж, если ты так считаешь... – начал ледяным тоном Мауве.
– Кузен Мауве, я не позволю навязывать мне мертвую схему, не позволю ни вам, ни кому другому. Я хочу рисовать, повинуясь своему темпераменту, своему характеру. Мне надо рисовать натуру так, как вижу ее я сам, а не так, как ее видите вы!
– Мне нечего больше тебе сказать, – бесстрастно произнес Мауве, будто врач у одра умирающего.
Проснувшись в полдень, Винсент увидел в своей мастерской Христину и ее старшего сына Германа, Это был бледный мальчик с испуганными зеленоватыми глазами и крошечным подбородком. Чтобы Герман сидел тихо, Христина дала ему лист бумаги и карандаш. Читать и писать он не умел. К Винсенту он подошел очень робко, так как дичился незнакомых людей. Винсент показал ему, как надо держать карандаш, и научил рисовать корову. Мальчик пришел в восторг, и скоро они с Винсентом подружились. Христина положила на стол немного сыра и хлеба, и все трое сели завтракать.
Винсент думал о Кэй и о ее прелестном малыше Яне. В горле у него стоял комок.
– Я сегодня неважно себя чувствую, так что рисуй вместо меня Германа.
– Что с тобой, Син?
– Не знаю. Внутри все крутит и переворачивает.