Несколько дней он вел себя очень тихо. Вид у него был унылый и угнетенный. С Гогеном он едва обмолвился словом. Он не брал в руки кисть. Не читал. Он сидел на стуле и упорно смотрел прямо перед собой, в пространство.
На четвертый день, когда дул свирепый мистраль, он попросил Гогена пойти с ним прогуляться.
– Идем в парк, – сказал он, – я хочу тебе кое—что сказать.
– Разве ты не можешь сказать это дома, ведь здесь нам гораздо уютнее?
– Нет, я не могу говорить сидя в четырех стенах. Мне надо пройтись.
– Ну что ж, пусть будет по—твоему.
Они пошли по проезжей дороге, которая огибала левую окраину города. Чтобы сделать шаг, им приходилось наклоняться вперед всем телом и пробивать мистраль, словно он был чем—то твердым и упругим. Кипарисы в парке гнулись под ветром почти до земли.
– Что ты хотел сказать мне? – спросил Гоген.
Он должен был кричать Винсенту прямо в ухо. Ветер уносил его слова раньше, чем Винсент успевал их расслышать.
– Поль, я все думал эти последние дни. У меня родилась замечательная идея.