На другой день он пошел к Маркасскому террикону и зарисовал девочек и женщин, которые взбирались на гору, выковыривая из ее боков крупинки черного золота. После обеда он сказал супругам Дени:
– Пожалуйста, посидите еще минутку за столом. Я хочу кое—что сделать.
Он побежал в свою комнату, принес альбом и карандаш и набросал очень похожий портрет своих друзей. Мадам Дени встала и заглянула в альбом через плечо Винсента.
– Ах, господин Винсент! – воскликнула она. – Да вы художник!
Винсент смутился.
– Что вы, – возразил он. – Это только ради забавы.
– Нет, это просто чудесно, – настаивала мадам Дени. – Я здесь почти как живая.
– Почти! – рассмеялся Винсент. – В том—то и дело, что почти, а не совсем.
Домой о своем новом занятии он не писал, прекрасно зная, как там к этому отнесутся. «Ох, Винсент снова чудит! Когда же он возьмется за ум и станет практичнее!»
Помимо всего, это новое увлечение имело любопытную особенность: оно как бы касалось его одного и никого более. Он не мог ни говорить, ни писать о своих рисунках. Никогда и ничего Винсент не скрывал так ревниво, как эти наброски; он и мысли не допускал о том, чтобы их увидели чужие глаза. Пусть все в них до последнего штриха лишь жалкое дилетантство – в каком—то смысле они были для него священны.