— Не приходил ли кто от Топал Салиха?
— Н-н-нет, никого...
— Вечером придет Муржу с тремя лошадьми, так ты загляни, поможешь. Слыхал?
— Угу...
Синап вернулся к Гюле.
Он сказал ей, что делать, и, перецеловав детей, поцеловал ее, вышел и помчался... Одна мысль терзала его: почему он не взял ее с собою? Почему не отвел к другим, наверх, в пещеры? В одно мгновенье он решил было вернуться, но тотчас же сказал себе, что это означало бы полное поражение... И с болью в сердце он продолжал путь.
Оставшись одна, женщина снова съежилась и завыла, как волчица, потерявшая в глухую зимнюю ночь своих детенышей. Голос ее бился в четырех стенах и, отражаясь, снова падал на пол, как изнемогший мотылек. Она чувствовала инстинктом, что опасность близка, что час испытаний настал, пришло то самое, о чем ей столько раз говорил ее отец.
Голос ее снова ударился в немые стены:
— Мехмед, Мехмед, красавец мой! Пусть я умру, только бы дети мои жили!
Она верила, что это возможно, — ей умереть, а им остаться: она выпросит это у жандармов, как милость, ведь и они — отцы, и у них есть дети... Пусть пронзят ее ятаганом, пусть сбросят с высочайшего утеса, как жену бунтовщика; только бы детей не трогали, они не виноваты ни в чем, глаза их чисты, как капля росы...