В конце первого года после свадьбы у Синапа родился сын.
Сам он изменился. Возмужал еще больше, стал еще замкнутее. Дома, однако, он был весел, любил пошутить. Со своими людьми держался как равный, высокомерие было чуждо ему. Корил глупых, бранился строгим наставительным тоном, но за дело.
— Болван! Коли не знаешь чего, так спрашивай!..
Иногда злился:
— Глупый народ! Аллах того не позволяет, аллах этого не позволяет! С каких пор вы стали с ним запанибрата? Очень вы нужны аллаху. У него есть о ком думать: о тех, что строят ему высокие мечети и ставят пудовые свечи!
Его слушали, потупив голову. Он знает больше их, раз позволяет себе говорить и против аллаха. Его дерзости дивились, но не возражали ему. Уже третий год мечети пустовали. Муллы и ходжи[23] улизнули потихоньку, и Синап их не удерживал. Это были чистокровные турки, верные слуги дин-ислама, а тут было опасно, пахло порохом, виселицей.
Прошла осень. Лес совсем оголился, когда Синапу сказали, что у него родился сын. Велика была его радость. Туманы охраняли его, тогда как лето таило опасности. Летом возможны были неожиданности, между тем как первые зимние вьюги заметали дороги, воздвигали непроходимую стену между ним и его врагами. Синап поднимался на верхние галлереи и оттуда оглядывал голубой горизонт Чечи.
Бушевала зима, снег покрывал все. Ночью по долам и ущельям носился ветер, в темных чащах выли волки. Легче было переплыть море, чем разведать, без дорог и тропинок, неведомое царство Синапа.
Поэтому он спокойно сидел в своем конаке и качал колыбель сына.
— Гюла! — говорил он жене в минуты прилива бунтарской гордости. — Юнак будет, а? — Потом прибавлял: — Юнак, юнак будешь ты у меня, сынок: пусть трепещут перед тобою паши и визири!