— Янык?! — рассмеялся Синап, разглядывая рано полысевшую голову чабана и его постаревшее, сморщенное от дождя и ветра лицо.— Хорош Янык...[32] Ну! Украл ты козлят или нет?
— Йок, атаман, я их не крал, — осмелел чабан. — Аллах... — И он возвел глаза к небу.
— Куда же им деваться?
— Упали, атаман, сорвались в пропасть. Я их освежевал, сообщил бею, чтобы он забрал их, — никто не пришел.
— Я знаю, что хлеба у тебя не было; но мука, мука для качамака была?
— Йок... когда же мы, чабаны, видим хлеб?
Синап подумал минуту.
— Посадить тебя — грех будет. Отпустить тебя — света белого не увидишь ты у Таушан-бея. Знаю я тех, у кого всего много. У неимущего они и душу готовы отнять! Что же мне делать с тобой? Не такой ты человек, чтобы гнать тебя вон. Хочешь остаться у меня в конаке? Я вижу, ты старый чабан, умеешь держать ружье в руке... А нам требуются такие люди, драться с недругами: пашами и беями...
Человек отер с лица пот; у него словно прояснилось перед глазами. Он выпрямился во весь рост и твердо сказал:
— Хорошо, атаман, я остаюсь... Буду служить тебе верно, как собака!