— Терпи! Известное дело, одни трудятся, а другие барствуют. Может, дойдет и наш черед!
— Наш-то черед, глупая? Когда он дойдет, мы будем вон там, на Волчьей горке!
Он указал рукой на кладбище, белевшее напротив, безмолвное, утонувшее в тени.
Муржу посмотрел на сына, но не сказал ничего.
Сноха отозвалась опять:
— Что пользы, когда много знаешь?
— Да, да, — кинул он недовольно. Затем, подняв решето и продолжая просеивать, сказал: — Так вот и подохнем все...
Муржу зашевелился. Он вытащил из мякины босые ноги и поплелся прочь от гумна. Шел он медленно, тяжелой походкой, как человек, вся жизнь которого протекла в рабском труде. Его потрескавшиеся пятки и черные, как земля, ступни отдирались от земли и вновь прилипали, словно нехватало сил оторвать их.
Женщины проводили его взглядом и снова взялись за дело.
— Опять туда пошел, — сказала старуха, — к атаману... Как пуповиной привязало его к нему!