Эти слова были встречены громкими рукоплесканиями, и Каридиус продолжал плести свой риторический венок, восхвалял стены салона, свидетельствующие о том, что французский гений одинаково силен и в постройке скоростных морских судов, и в изящной их отделке.
Он говорил минут десять-двенадцать, то есть примерно столько времени, сколько толпа может терпеливо слушать оратора, переливающего из пустого в порожнее.
Когда он закончил, гости обошли пароход, любуясь его размерами и богатством оборудования. Капитан Бодо и его помощники осушили в честь Каридиуса по бокалу вина и с поклонами проводили его на пристань.
Каридиус в приподнятом настроении, все еще чувствуя на себе восторженные взгляды своих слушателей в салоне, быстрым шагом направился по набережной к выходу на улицу. Вдруг он заметил священника, старуху в лохмотьях и молодую монахиню, стоявших у дверей товарного склада. Монахиня и старуха крепко обнимали друг друга и плакали. Монахиня была Паула Эстовиа, а старуха в лохмотьях — ее мать, сиропщица из переулка Деггерс.
39
Возвращение Паулы Эстовиа вызвало в достопочтенном Генри Ли Каридиусе смутное беспокойство. Он, конечно, радовался, что девушка избавлена от ужасов южноамериканского публичного дома, которые ему почему-то казались много страшнее ужасов североамериканского. Но вышло неудачно, что она вернулась как раз в тот момент, когда Канарелли прилагал все усилия, чтобы провести его, Генри Каридиуса, в Сенат. Если бы пресса узнала о ее возвращении и использовала это обстоятельство для нападок на Канарелли, то политические последствия активности прессы могли бы отрицательно отразиться и на его предвыборной кампании.
Мистер Канарелли был теперь занят полезным патриотическим делом. Каждый день он высылал на улицы Мегаполиса три машины, оборудованные мегафонами, через которые изливались восхваления Каридиусу, патриоту, охраняющему военные тайны родины. «Голосуйте за Каридиуса, неусыпного стража Военного министерства!» — надрывались мегафоны. «Голосуйте против плутократов, торгующих военными тайнами Америки!»
Под оглушительный шум этих выкриков Каридиус постепенно забывал о том, какова была на самом деле его роль при продаже иностранцам изобретения Эссери, и ему начинало казаться, что он всегда честно боролся против подобных предательских сделок. Другие мегафоны столь же громогласно распространялись о необходимости взыскать налоги с богатых неплательщиков, а заканчивали стереотипным призывом голосовать за Каридиуса, «внешнего хранителя внутренних доходов государства». Если бы речь шла о внешних доходах, он, разумеется, был бы назван «внутренним хранителем» — для контраста и благозвучия.
Однако словоизвержения мегафонов вселяли в Каридиуса некоторую тревогу. Он думал о том, как будет реагировать на все это Мэри Литтенхэм. Не сумеет ли отец раскрыть ей глаза на материальную подоплеку всей этой шумихи?
Думая об этом, он вдруг сообразил, что не видел своей личной секретарши уже много дней, и сразу его охватило острое чувство тоски по ней. На ближайшее время у него не предвиделось выступлений, поэтому он позвонил Мирбергу, что уезжает в Вашингтон и вернется только завтра утром.