— Удачное?
Мирберг слегка удивился, что приходится объяснять столь очевидную истину:
— Ну как же! Вы не посидели в Сенате и одного дня, а между тем сейчас вы один из наиболее известных людей Америки. Сегодня в поезде я прочел в одной газете целый столбец, посвященный вам… вернее, тому, что о вас думают люди… Какой-то репортер вышел на улицу и опросил пятьдесят прохожих, попавшихся ему навстречу, что они думают о вас.
Адвокат схватил свой чемодан и стал рыться в нем, отыскивая оторванный им кусок газеты.
— Вот это реклама — так реклама. Подумайте, первые встречные пятьдесят человек не только знают, кто вы такой, но и составили себе мнение о вашей виновности или невиновности.
— А все же было бы лучше, если бы я сохранил свое звание, — проговорил бывший сенатор.
— Да вы с ума сошли! Ведь половина населения нашего штата даже по фамилии не знает своих сенаторов. Да и во всем Сенате в целом не найдется и трех человек, имена которых были бы хорошо знакомы населению Соединенных Штатов. Скажу вам откровенно, Каридиус: останься вы в Сенате, вы превратились бы в такое же ничтожество, как сенатор Лори и все прочие девяносто человек, которых я мог бы назвать, если бы только знал их имена. Но, благодарение богу, судьба избавила вас от плачевной участи затеряться в мрачном Сенате или совершенно безличной Нижней палате и одним махом дала вам, если не славу, то, во всяком случае, громкую известность. А из двух последних я, сэр, предпочитаю известность.
Мирберг дружески хлопнул его по плечу. — Слава адресуется к людям мыслящим, разборчивым, притязательным, а известность выкрикивает ваше имя на улице, повторяет его по радио, с мюзик-хольной эстрады, на газетных столбцах! Великолепная вещь — известность; это актив, которому нет цены.
Каридиус до сих пор не пробовал взглянуть на дело под таким углом зрения, от слов Мирберга он повеселел и спросил, должны ли его взаимоотношения с фирмой измениться, или они останутся прежними.
Мирберг поднял голову от портфеля, в котором рылся: