— Да, да.
— Мы собрали деньги, чтобы держать их наготове для достигнутого несчастьем; ибо процент (кажется, один), который дает он, не может считаться взносом, поэтому он и получил правильное название премии; и я повторяю, я не могу верить (не тому, что кто-нибудь не согласится, об этом не может быть и вопроса), я не могу верить, чтобы кто-нибудь из вас, господа, испытал неудовольствие, если его взносы, как я назвал бы теперь акции, употребятся на пользу дела.
— Нет! Нет!
— Я попрошу очередного директора прочесть годовой отчет.
Директор встал. Он был бледен, как будто пережил бурю; его большие манжеты с ониксовыми запонками не могли скрыть слабого дрожания его рук, его хитрый взор старался почерпнуть утешения и присутствия духа на бородатом лице Смита; он распахнул сюртук и выпятил широкую грудь сорочки, как бы готовясь встретить целый дождь стрел — потом он стал читать.
— Удивительны и поистине неисповедимые пути Промысла, — при слове «Промысл» добрая часть собрания побледнела, но маршал поднял глаза к потолку, как бы готовясь перенесть тягчайший удар (потерю 300 крон). — Только что закончившийся страховой год будет долго стоять в летописях, как крест на могиле несчастных происшествий, насмеявшихся над предусмотрительностью мудрейших и разрушивших расчеты осторожнейшего.
Ландмаршал закрыл лицо руками, как бы молясь; Струвэ же подумал, что это от белого брандмауэра, и бросился спустить штору; но секретарь предупредил его.
Докладчик выпил стакан воды. Это вызвало взрыв нетерпения.
— К делу! Платить!
Ландмаршал отвел руки от лица и удивился, что стало темнее. Мгновенное замешательство, и гроза надвигалась. Забыли всякую почтительность.