В три часа пополудни Ренгьельм уехал с поездом в Стокгольм. Фаландер захлопнул за ним дверцу кую.
XXII
Осень принесла большие перемены и Селлену. Его высокий покровитель умер, и все воспоминания о нём уничтожались; даже воспоминания о хороших делах его не должны были пережить его. Что стипендию прекратили, само собой разумеется, тем более, что Селлен не был из числа тех, кто ходит попрошайничать. К тому же он находил, что не нуждается в поддержке, после того как ему уже протянули руку помощи; он видел вокруг себя многих более молодых и, более нуждающихся.
Но он увидел, что не только солнце погасло, но что и все маленькие планеты совершенно затмились; хотя он за лето и укрепил свой талант строгой работой, председатель заявил, что он пошел назад и что его весенний успех был простой удачей; профессор пейзажной живописи дружески объявил ему, что из него никогда ничего не выйдет; а академический критик воспользовался случаем реабилитироваться и настаивал на своем первоначальном мнении. Кроме того у покупающих картины, т. е. у невежественной кучки людей, наступила перемена вкуса; пейзажи должны были непременно изображать дачные места, если их желали продать; по и тогда было нелегко пробиться, потому что, в сущности, шел только сентиментальный жанр и полуобнаженная кабинетная живопись.
Наступили, таким образом, тяжелые времена для Селлена, и ему было очень тяжело, потому что он никак не мог заставить себя работать не по своему вкусу. Он снял теперь оставленное фотографическое ателье на главной улице. Помещение состояло из самого ателье с прогнившим полом и дырявой крышей и из бывшей темной комнаты, пахнущей коллодием и годной только для угольного или дровяного чулана, если обстоятельства позволяли это. Мебель состояла из садовой скамьи орехового дерева, из которой торчали гвозди и которая была так коротка, что хватала только до сгиба колен тому, кто пользовался ей как кроватью; а в качестве кровати она служила всегда, когда её владелец ночевал дома. Постель состояла из половины пледа и папки, разбухшей от этюдов. В чуланчике был водопроводный кран с раковиной; это была уборная.
В один холодный день, незадолго перед Рождеством, Селлен стоял перед мольбертом и в третий раз писал новую картину на старом холсте. Он только что встал с своей жесткой постели; прислуга не приходила и не топила, отчасти потому, что у него не было прислуги, отчасти потому, что ему нечем было топить. Никто не чистил его платья и не принес ему кофе. И всё же он стоял и весело насвистывал и писал сверкающий закат, когда четыре раза стукнули в дверь. Селлен отворил немедленно, и в комнату вошел Олэ Монтанус, одетый очень просто и легко, без плаща.
— Доброго утра, Олэ! Как дела? Хорошо ли ты спал?
— Спасибо за внимание.
— Как дела со звонкой наличностью?
— О, плохо!