Старик. Нет! Только не Бенгтссона! Не его!
Мумия. Ага, этот знает! Снова звонит.
В дверях коридора появляется маленькая молочница; ее не видит никто, кроме старика, которого охватывает ужас. Когда Бенгтссон входит, молочница исчезает.
Мумия. Бенгтссон, знаешь ты этого господина?
Бенгтссон. Да, знаю, и он меня! Жизнь изменчива, как мы знаем — я служил у него, а раз он служил у меня. Два года подряд он кормился у меня на кухне. Он должен был уходить около трех часов, еда была готова к двум часам, и все в доме ели разогретое кушанье из-за этого быка. Он выпивал весь бульон, и его приходилось разводить потом водой. Он сидел там, точно вампир, и высасывал из дома все соки, так что мы обратились почти в скелеты. И он чуть было не довел нас до тюрьмы, когда мы назвали кухарку воровкой! Позднее я встретил этого человека в Гамбурге, уже под другим именем. Он был уже ростовщиком, опять высасывал кровь. И там его привлекали к суду, обвиняли в том, что он заманил одну девушку на лед, чтобы утопить. Она была свидетельницей его преступления, раскрытия которого он так боялся…
Мумия проводит рукою по лицу старика. Вот ты какой! Ну, а теперь давай сюда векселя и завещание!
Иоганнсон показывается в дверях и с громадным интересом смотрит на происходящее, так как чувствует себя теперь освобожденным от рабства.
Старик вытаскивает из кармана пачку бумаг и бросает на стол.
Мумия гладит старика по спине. Ку-ку! Яков здесь?
Старик, как попугай. Яков здесь. Какадора! Дора!