Далеко отсюда
Есть село большое;
В том селе когда-то
Жили муж с женою.
Жили по крестьянству
Люди те богато:
Двор скотом был полон,
А достатком хата.
Жили эти люди
И нужды не знали;
Был у них сыночек,
Титушкою звали.
Был у них один он —
Ну и рос он в холе:
Белый и румяный,
Что цветочек в поле.
Титушку мать любит,
В нем души не слышит,
Только ей и дела —
На сыночка дышит.
То его умоет,
То его причешет,
Даст ему гостинца,
Сказкою потешит.
Летом соберутся
Дети на лужайку
И игру затеют
В городки иль в свайку.
Титушке с детями
Поиграть охота —
Мать его не пустит:
"Что ты, милый, что ты!
Не ходи — головку
Напечет там солнце;
Сядь вот здесь, на лавке,
И гляди в оконце".
А зимой катаньем
Тешатся ребята —
Титушке же выйти
Мать не даст из хаты.
"Не ходи — морозно,
Дитятко родное!
Ну как захвораешь, —
Горюшко мне злое!
Что мне, бедной, делать?
Я умру с печали…"
Годы проходили,
Годы миновали…
Титушка уж парнем
Стал из паренечка;
Мать же, как и прежде,
Холит все сыночка.
Что он ни попросит —
Все ему готово:
Сапожки со скрипом
Иль кафтанчик новый.
Никакой работы
Титушка не знает:
То лежит на лавке,
То в селе гуляет.
И жене с досадой
Молвит муж, бывало:
"Что ты его холишь?
Дурень выйдет малый!
Ты б его по дому
К делу приучала,
Чем к гульбе, к безделью.
Толку в этом мало!
Ну, как нас не будет,
Что он станет делать?
По миру скитаться,
У чужих обедать?"
Ну да где ж, бывало,
Столковать с женою:
Та горой за сына…
Муж махнет рукою…
Как-то раз с сыночком
Что-то приключилось:
Слег он, просит меду —
Меду не случилось.
Бросилася баба
Ночью, в непогоду,
С бураком к соседям
Раздобыться меду.
Где-то для сыночка
Меду отыскала;
Крепко застудилась
Да и захворала.
Только два дня баба
Мучилась на свете
Да и богу душу
Отдала на третий;
А за нею вскоре
И мужик убрался.
И один на свете
Титушка остался.
И в добре, достатке
Он недолго пожил, —
Что по дому было,
Все проел да прожил.
И лежит день целый
Парень — голодает,
Как добыть трудами
Хлеб себе — не знает.
Сжалился над малым
Дедушка Порфирий;
Человек был умный
Он в крестьянском мире.
К дедушке Порфирью
Собирались часто
На совет крестьяне, —
Скажет что, и баста!
Как-то дед Порфирий
К Титушке заходит;
Помолившись богу,
Речь он с ним заводит:
"Ну, скажи, дружище,
Как тебе живется?
Как тобой хозяйство
По дому ведется?"
Титушка промолвил
Дедушке со вздохом:
"Ох, живется горько!
Ох, живется плохо!"
— "Слушай, Тит, — есть слово
До тебя такое,
Что свое хозяйство
Справишь ты плохое.
Я чужим достатком
Не хочу разжиться:
Своего довольно
Будет прокормиться.
Твой отец по дружбе
Рассказал мне это:
Клад — и клад немалый —
Схоронил он где-то.
Tы возьми-ка заступ, —
Дело на свободе, —
Да вскопай поглубже
Землю в огороде.
Может, клад отцовский
Где и попадется;
А тогда, ты знаешь,
Славно заживется".
Тит взялся за заступ, —
Малому в забаву:
В огороде землю
Он вскопал на славу.
Да на клад отцовский
Парень не наткнулся.
Посмотрел дед старый,
Только усмехнулся.
"Что, нашел?" — он молвил.
— "Нет, не отыскался".
— "Экая досада!
Где ж он затерялся?
Клад сыскать — не репу
Выдернуть, примерно;
Все-таки отыщем
Клад мы этот — верно.
Огород-то вскопан —
Сделай-ка, брат, грядки,
Да на них с молитвой
Посади рассадки.
Посмотри — капуста
Важная родится,
А она для дому,
Знаешь, пригодится".
Титушка охотно
Делает и гряды,
И на них с молитвой
Садит он рассады.
"Огород исправен,
Пусть растет рассада,
А теперь ты в поле
Поищи-ка клада.
Заступом-то трудно, —
Взрой его сохою.
Приходи, я лошадь
Отпущу с тобою.
Ведь земля сохою
Глубоко берется;
Под соху, наверно,
Клад и попадется…"
Титушка и поле
Все вспахал сохою…
Нет как нет все клада,
Дуй его горою!
Дед выходит в поле, —
Титушка трудится
Так, что даже градом
Пот с лица катится.
"Что, нашел?" — дед молвил.
— "Нету, не попался".
— "Экая досада!
Где ж он подевался?
Ну, да это горе —
Горе не большое!
Ведь вспахать и поле —
Дело не худое.
Ты его пройди-ка,
Парень, бороною,
Да зерном засеем
Мы его с тобою.
Посмотри, какая
Рожь у нас родится!
Будут все соседи
На нее дивиться".
Взборонил Тит поле
И засеял рожью.
Вырастай, родная,
Благодать ты божья!..
И с тех пор к работе
Малый приучился;
Он с утра до ночи
По дому трудился.
Стал такой работник —
Не сыскать другого:
За пояс в работе
Он заткнет любого…
От трудов-работы
Зажил Тит богато:
Двор скотом стал полон,
А достатком хата…"
Бабушка умолкла;
Головой седою
Наклонилась к детям,
Гладит их рукою.
"Ну, ступайте, детки!
Время уж до хаты…
Станете трудиться —
Будете богаты".
— "Бабушка, а клад-то
Где же подевался?
Али не отыскан
Так он и остался?" —
Дети с любопытством
Бабушку спросили.
"Нет, сыскался, детки…
Он в труде да в силе".
1877
В ОСТРОГЕ
(Из поэмы "Беглый")
Угрюма камера замкнутая острога,
Как зверя дикого огромная берлога.
Нависший потолок, и стены, и углы
Покрыты сыростью и плесенью, как мазью;
Кирпичный пол меж нар залеплен слизкой грязью…
Немолчный гам стоит, бряцают кандалы,
Пропитан воздух весь прогорклой смесью чада
С испариною тел и гнили; там и тут
Дымятся ночники вонючие… Как стадо,
Здесь заперт до утра острожный буйный люд…
Здесь заперт страшный зверь, стоустый, стоголовый:
Нет света и любви в душе его суровой,
В ней злоба на людей, в ней царство вечной тьмы.
Как волк подстреленный, в наморднике железном,
Рычит острожный люд, желаньем бесполезным
Томимый — погулять подальше от тюрьмы,
На воле рыскать вновь… Неужли в этом звере
Ничем не скажется погибший человек?
Неужли от себя, вступивши в эти двери,
Все человечное навеки он отсек?..
. . . . . . . . . . .
И в этой кутерьме, над этим страшным гамом
Вдруг песня поднялась высоко, как волна…
Послушаем ее — ведь мы привыкли к драмам, —
Быть может, что-нибудь расскажет нам она.
ПЕСНЯ
Ты шуми, шуми, дубровушка,
Грусть-кручину заглуши!
Только в бурю сердцу весело,
Не томит тоска души.
Ты не пой мне, пташка, песенку
Об родимой стороне;
Только песни ветра буйного
Любо ночью слушать мне.
Пусть зовут меня разбойником, —
Я людей губить не мог…
Не разбой, а бедность лютая
Привела меня в острог.
Посадили добра молодца,
Чтоб не крал, не воровал,
У прохожих на дороженьке
Кошельков не отнимал.
Из тюрьмы глухой я вырвался
И скитаюся в лесах;
Но и здесь я в злой неволюшке,
Хоть живу и не в стенах.
Я скрываюсь, вспоминаючи
Про голубушку-жену;
Сердце кровью обливается,
Жизнь и долю я кляну.
Терпит муку, горемычная…
Но еще того страшней
Вспоминать мне мать родимую
И покинутых детей.
Я пойду ль в село родимое —
Сыщут вора на дому,
Скрутят руки молодецкие,
Отведут меня в тюрьму.
Для чего бежал-бродяжничал,
Мне велят держать ответ…
Свет велик, да что мне радости?
В нем бродяге места нет.
Певец острожный смолк; но песни этой звуки,
В замкнутой камере напомнив о разлуке
С родимой стороной, о светлых днях былых,
О вольной волюшке, о роще и дубровах,
Отозвались в сердцах острожников суровых
И, смолкнув в тишине, носились долго в них.
И этот буйный зверь, который бесновался
За несколько минут, затих и присмирел:
Как слабое дитя, он чувству покорялся
И заглушить его не мог и не хотел.
А тот, кто песню пел, бежавший из Сибири
Бродяга, был один, казалось, в целом мире;
Не слыша ничего, задумчиво поник
Он русой головой и вниз глядел угрюмо…
Какая в этот миг его томила дума?
Что колыхнуло в нем заглохших чувств родник?
От скуки и тоски запел ли он случайно,
Иль горе тайное высказывал свое?..
Прошедшее его покрыто было тайной,
Он от чужих людей сберечь умел ее.
Не выдал он себя ни словом, ни намеком,
Но мыслью жил всегда в былом своем далеком;
Суровый и скупой на лишние слова,
Он душу открывал товарищам немногим,
Наедине грустил и к судьям нашим строгим
Являлся простаком, не помнящим родства.
Острожный люд любил несчастного собрата,
Хотя никто не знал, что он в душе своей
Заботливо таил; но мнилось, что когда-то
Бродяга этот был не лишний меж людей.
Быть может, он носил немало преступлений
На совести своей… Порой ложились тени
На бледное лицо и взор сверкал огнем…
Кто примечал за ним в те редкие мгновенья,
Тот чувствовал и страх и сожаленье…
Ведь этот человек, худой, с высоким лбом,
Отрекся от всего, что дорого и любо,
Что мило для людей, — от родины святой,
От имени, семьи, — и, все отвергнув грубо,
Он стал между живых могилою немой…
А вечер между тем мучительно тянулся.
Острожный люд от дум тяжелых встрепенулся,
Как будто сожалел о слабости своей,
О том, что жизни ход, суровый и обычный,
Нарушил тишиной и грустью непривычной, —
Такая тишина для совести страшней
Допросов и суда… Не лучше ль буйным смехом
Тот голос искренний и грустный заглушить,
Который прогремел в душе преступной эхом,
И сразу оборвать ненужных мыслей нить!..
И снова крик, и брань, и хохот… Настроенье
Минутное прошло… Луч света на мгновенье
Блеснул из темных туч над бездной — и потух…
Блудящий огонек пронесся мимолетом
Над сумрачным, гнилым, заброшенным болотом —
И скрылся… Громкий крик немолчно режет слух.
Тот глупой остротой, другой нахальной сплетней
Спешат себя развлечь, стараясь об одном,
Что время как-нибудь тянулось незаметней…
И так проходит жизнь острожных день за днем!..
1875
КАНУТ ВЕЛИКИЙ
Задумчив и скучен гуляет Канут
По берегу моря со свитой;
Тяжелые мысли Канута гнетут,
Виденья прошедшего грозно встают
В душе его, скорбью убитой.
Он властью других превзошел королей,
Далеко гремит его слава,
И много обширных земель и морей
Имеет Канут под рукою своей, —
Но многое добыл неправо.
Он грозный властитель и храбрый боец,
Его не пугает измена,
Незыблем его королевский венец;
Но многою кровью свой меч-кладенец
Омыл он, суровый сын Свена.
Тоска его сердце немолчно грызет;
Могучий, он царствовал славно,
Но властью своей угнетал он народ,
Но кровь неповинных к тому вопиет,
Кого он узнал лишь недавно.
Навек он отрекся от веры отцов,
Язычника грозный наследник,
И нет в нем жестокости прежней следов;
Но тщетно завет благодатный Христов
Ему возвестил проповедник!
Когда он крестился во имя отца,
И сына, и духа святого —
Свершилося втайне прозренье слепца:
Его озарило судьи и творца
Святое великое слово.
Гладь синего моря тиха и светла,
Вечерней зарею алеет;
Но смутен властитель, в душе его мгла,
Ему королевская власть не мила,
Былое над ним тяготеет.
Придворные видят, что надо развлечь
Упорную скуку владыки
И бремя печали с Канута совлечь;
И вот начинают хвалебную речь:
"Что грустен, король наш великий?
Что значит твой скучный и сумрачный вид?
Ты счастлив, король величавый!
Все царства земные возьмешь ты на щит!
Весь мир золотыми лучами покрыт
Тебя озаряющей славы!
И в мирное время и в грозной борьбе
Величье твое неизменно.
Ты стал повелителем самой судьбе.
Весь Север под властью твоею. Тебе
Нет равного в целой вселенной!"
Но к льстивым речам равнодушен Канут,
Утехи он в них не находит.
К ногам его синие волны бегут
И пеной морскою его обдают.
Все ближе к волнам он подходит.
"Глядите, глядите! — льстецы говорят, —
Как волны морские покорно
Ложатся к ногам повелителя в ряд.
Глядите! и волны с Канута хотят
Смыть тень его грусти упорной!
Дивимся мы власти его и уму.
Кто в мире так силен и славен?
Он в жизни своей покорялся кому?
Но даже стихии покорны ему…
Он бог, он создателю равен!"
Тогда обратился властитель к льстецам
И молвил им грустно и строго:
"Не богу ль я равен, по вашим словам?..
Возможно ль утихнуть шумящим волнам
По воле могущего бога?"
В смущении свита стоит перед ним.
Придворные шепчут тревожно:
"Ответить нам должно, ответом своим,
Быть может, мы грусть короля усладим".
И все восклицают: "Возможно!
И волны воздать тебе славу и честь
Со страхом должны непритворным!"
Противна Кануту бесстыдная лесть!
И царское кресло на берег принесть
Велит он смущенным придворным.
На месте, куда достигает прилив,
Он кресло велит им поставить.
Поставлено кресло. Он сел, молчалив.
Льстецам он докажет, их лесть посрамив,
Что с небом опасно лукавить.
И вот, обратившись к шумящим волнам,
Канут говорит им: "Я знаю,
Что вы покоряетесь божьим словам.
Смиритесь! Я двигаться далее вам
На берег морской запрещаю!"
Сидит неподвижно могучий Канут,
Придворные жмутся в тревоге;
А волны морские растут и растут,
Одна за другою на берег ползут
И лижут Канутовы ноги.
Холодные брызги в придворных летят,
Одежда их пеной покрыта,
Шумящие волны им смертью грозят…
И прочь от Канута со страхом назад
Бежит посрамленная свита!
Их гонит суровый ревущий прибой,
Опасность льстецов испугала.
Канут поднялся, упираясь ногой, —
И кресло его набежавшей волной
В открытое море умчало.
Все громче ревет и бушует вода,
И мечутся волны сердито.
Нельзя уже с ними бороться! Тогда
Король отступил — и подходит туда,
Где в страхе столпилася свита.
"Теперь вы скажите, — Канут говорит, —
Мне, верные слуги, велик ли
Король ваш божественный?.." Свита молчит;
Терзает льстецов опозоренных стыд, —
Они головами поникли.
Страх близкой опалы уста заковал
Им, гневом владыки убитым.
"Язык ваш лукавый меня приравнял
К тому, кто мне силу и власть даровал, —
Сурово король говорит им. —
Над нами святая небес благодать,
Дано нам создателем много;
Но знайте: движеньем стихий управлять
И море в границах его удержать —
Во власти единого бога".