О. Иларион оказался прав: погода разгулялась окончательно, и идти пешком даже приятнее, чем ехать. Задний дилижанс несколько отставал, но о. Иван догонял меня, и мы шли вместе.
Мне очень хотелось узнать отношение о. Ивана к о. Илариону, и я спросил:
— Неужели и вы дали о. Илариону свою подпись?
— Я не давал, но оказывается, кто-то за меня расписался.
— Что же, вы так и оставите это?
— Да ведь все пустынники против монастыря. По-моему, надо что-нибудь предпринять, чтобы о. Иларион больше не ездил в Москву, а подпись — дело маленькое.
— Давно он хлопочет?
— Начал еще старый Иларион, но потом раздумал. После него о. Хрисанф, пустынник, теперь священником в Петрограде — думал небольшую обитель устроить. А тут взялся Иларион. Измучил нас всех, каждый месяц ходил: давай да давай подписи. Мира не стало у нас. Споры да пересуды. Пустынники и решили: пусть хлопочет, только бы в покое оставил. А теперь видим, что худо может быть, а помочь как, не знаем.
Я, не скрывая, сказал все, что думал об о. Иларионе, о. Иван слушал внимательно и просто сказал:
— Я вам ничего не говорил, чтобы не настраивать против человека. А раз вы сами видите — скрывать нечего: я тоже об нем так думаю. Раньше зло на него было. А теперь нет. Жалко мне его…