Я спрашиваю о. Никифора, можно ли его снять.
Он улыбается и говорит:
— Что же выйдет? Келья, а около нее старик-пустынник: само дело велит сняться!
Я снова рассматриваю его. И снова теперь, уже при дневном освещении, он производит на меня впечатление не человека, а лесного дедушки. Снова поражают глаза его, острый, боковой взгляд. И непередаваемое, почти физическое ощущение, что взгляд этот видит самое сокровенное в душе.
На столе уже расставлены стаканы, стоит чайник с кипятком, нарезан хлеб, и в большой чашке дымится вареный картофель.
О. Иван читает молитву. Громко, отчетливо. О. Никифор делает «возглас» шепотом, точно вздыхает, слышны только отдельные слова:
— Молитвами святых отец наших… Господи… помилуй нас…
Садимся за стол, и о. Никифор начинает угощать нас. Сегодня «разговенье»: первый день после Петровского поста. О. Иван принес из монастыря в подарок о. Никифору рыбу-кутум. У меня с собой сыр и консервы. О. Никифор пробует все охотно, ест и хвалит:
— Такого сыру никогда не ел!.. Рыба-то необыкновенная какая-то… Меня он уговаривает:
— Вы мало едите. Вам больше надо есть. Дорога трудная впереди.